Страница 74 из 128
— Не знаю, господин, и это правда. — Он говорил теперь быстро, деловито, как человек, который решился и хочет закончить. — Ящики. Мешки. Заколоченные. Кто их открывает — тот пропадает, и это не сказка, это со мной было: возчик влез, через неделю его вынули из болота. Моё дело было — ворота открыть ночью и телег не считать.
— Ты считал.
— Я считал, — согласился Гурт. — Телеги. Не то, что в них.
— Сколько?
— По-разному. Зимой две-три в месяц. Летом больше. Идут они не только по тракту, но и старой гатью через болото, там, где раньше пастухи гоняли. — Он мотнул головой куда-то в сторону стены. — Оттуда приходят гружёные. Уходят тоже гружёные, только другим.
— Чем?
— От нас рудой, — сказал Гурт. — И металлом.
Виталий сидел неподвижно.
— Откуда руда?
— Из Карвеста везут. Телегами, через тракт, купеческими обозами, всё честь по чести, с бумагами. — Гурт посмотрел на него. — Карвест — порт. Через Карвест маркграф вашу руду и продаёт. Сколько кому продавать — маркграф и назначает, у него на это норма и печать. Так вот, господин: телег через мои ворота идёт больше, чем в норме. Вдвое. Иной раз втрое.
Своя руда. Через собственный порт-союзник. Мимо собственных бумаг. В герцогство, которому Торнео много лет сидят ножом в спину. Прекрасно.
— Только руда?
Гурт помолчал.
— Не только, — сказал он. — Готовый металл. Полосами. Тяжёлый, тёмный, и на нём клеймо отсутствует.
— Не узнать из чьей кузни?
— Не знаю чьей. Но металл особый. — Старик посмотрел на свечу. — Тот, который магию гасит. А такие в Ворене только у Торнео.
Пламя качнулось.
Виталий очень медленно поднял руку и потёр лоб.
Холодное железо. Антимагическая сталь. То, из чего у Бренна была кольчуга и из-за чего он до сих пор ходит и думает, куда делись тёмные звенья.
Геллерт кует её у себя дома. Половину руды оставил себе — на оружие. На войну.
А она телегами уезжает к герцогу.
Стоп. Как её вообще делают.
Он поймал себя на старой привычке — разбирать вещь на то, из чего она собрана, вместо того чтобы её бояться. Сталь, которая гасит магию. В его мире стали, которая что-то гасит, не бывало: там сталь либо ржавеет, либо нет, и весь фокус в углероде да в том, как её греют и бьют. А тут металл пьёт чужую силу, его льют полосами, на нём должно стоять клеймо чьей-то кузни, и Геллерт умеет его ковать, а больше, похоже, никто.
Значит, у Торнео есть то, за что убивают. Секрет. И половину секрета маркграф грузит на телеги и отправляет тем, кто придёт этим секретом его резать. Или, как часто это бывает, кто-то предаёт своего господина и тайком помогает врагам.
— Кто платит? — спросил он.
— Наверняка Балетори. Мне платили не деньгами. — Гурт качнул головой. — Мне платили тем, что моя дочь и мои внуки там живут в доме, а не под забором. Раз в полгода приходил человек и говорил: у них всё хорошо. Иногда приносил письмо. Один раз — рисунок. Внучка рисовала.
Он замолчал. Потом добавил, буднично:
— Если бы я не открыл ворота, письма бы перестали приходить.
— Заложники.
— Не говорите глупостей, — сказал Гурт устало. — Заложники — это когда к горлу нож. А тут никто мне ничего не грозил ни разу. Просто приходил хороший человек и говорил хорошие слова. Я сам всё понимал. Я старик, господин, я не идиот. Я просто выбрал.
Виталий молчал.
— А кто хозяин? — спросил он наконец. — Кто приходит с письмами?
— Люди с большой дороги. — Гурт поднял бровь. — Вы их видели. В трактире, в дне пути отсюда, в углу, в капюшонах. Вы на них смотрели, они на вас смотрели.
Знал. Он и это знал.
— Кто они?
— Бывшие солдаты. Хорошие солдаты. Шпионы. Среди них есть маги, не спрашивайте какие, я не разбираюсь. — Он пожал плечами. — Они тут хозяева уже лет десять. Не маркграф. Не граф. Они. Вся эта земля — их двор, а вы у них — новая собака на цепи, и цепь пока длинная.
— А над ними кто?
— Кто-то очень большой, — сказал Гурт. — Больше меня. Больше вас. Имени я не знаю, а если б знал, не сказал бы — потому что вот тогда бы вы меня точно не отпустили. — Он посмотрел прямо. — Я знаю только, что за проход через мои ворота они платили щедро, а щедро платят тогда, когда у самих не свои деньги.
Виталий взял со стола бронзовый кругляш и подкинул на ладони.
— Что это?
— А, — сказал Гурт. — Это.
— Что это?
— Пропуск. — Старик усмехнулся. — Гладкий. Без знака. Показал на дороге — тебя не тронули. Потерял — подобрал любой, и он ничей. Ни герба, ни имени, ни доказательства. Обвинить меня по нему нельзя. По нему вообще ничего нельзя.
Красиво. Знак, который ничего не значит.
— Он ещё работает?
— Не могу знать, не проверял.
Виталий сунул кругляш в карман. Пальцы наткнулись на другой — тёмный, тяжёлый, с птицей, расправившей крылья. Он и забыл, что таскает его с самого тракта.
Два жетона. Один — от вербовщика графа. Второй — от контрабандистов герцога. Оба лежат в одном кармане, и оба, кажется, ждут, когда я решу, кто я такой.
— Ещё одно, — сказал Гурт.
— Ну?
— В подвале, за той дверью, что под лестницей, лежит металл. Двадцать восемь полос. — Он смотрел спокойно. — Ждали купцов. Со дня на день должны прийти телеги из Карвеста, забрать и увезти. Я вам говорю это сам, господин, чтоб вы понимали: я не торгуюсь. Я плачу.
Виталий встал.
— За что платишь?
— За свободу, — сказал Гурт. — И ещё за одно.
— За что?
Старик поднял голову. И тут, впервые за весь разговор, в его глазах появилось что-то живое.
— Скажите мне, барон, — сказал он, — вы зачем ему служите?
Виталий остановился.
— Кому?