Страница 61 из 128
— Под вашим, господин. Говорят, Торнео вооружается — значит, надо защищаться.
Отец хмыкнул. Без веселья.
— Карвест.
— Молчит. — Ренье помолчал сам, будто взвешивая, стоит ли уточнять. — Молчит уже несколько дней. На письма не отвечает. Гонцов от них тоже нет. Наши люди в порту не шлют ничего — ни донесений, ни отказов. Гонца, посланного мной следом, не нашли.
— Карвест молчит, — повторил отец.
— Господин, — вмешался Бренн, — молчание в порту может значить что угодно. Течь в сети. Хворь. Задержанные корабли.
— Может, — согласился Ренье ровно, — но не тогда, когда молчат все сразу и в одну неделю.
Геллерт не спорил ни с тем, ни с другим. Он подошёл к карте на стене и положил ладонь на побережье.
— Улики из харчевни легли на Карвест, — сказал он. — Клинки, монеты, пряжки. Всё карвестское, всё аккуратно оставлено. Это было слишком удобно, и я тогда сказал, что это подброшено.
— Вы и сейчас так думаете, господин? — спросил Ренье.
— Я думаю два раза одновременно, — сказал отец. — Первое: Перони чист, а улики подкинули люди Айронвейла или люди короны, чтобы поссорить нас с единственным флотом на побережье. Второе: Перони не чист, он уже присягнул мятежу и молчит потому, что ему нечего мне сказать.
Он повёл пальцем по карте, вдоль реки, к Айронвейлу.
— И оба раза он молчит одинаково. Вот что скверно.
Никто не ответил.
— Если Карвест против нас, — продолжал отец, и голос его стал будничным, оттого страшнее, — то, когда Айронвейл двинется, он разрежет мои земли пополам. Всё, что южнее — Крорн, приграничье, мелкие баронства, — окажется отрезанным. Ни подкреплений, ни хлеба, ни вестей.
Римма смотрела на его руку и на то место карты, куда она легла.
Крорн.
Она не позволила лицу измениться.
— Гаспар.
Казначей вздохнул — так вздыхают люди, которые знают, что новости не понравятся, и всё равно обязаны их сказать.
— Господин, бароны ропщут. Руду мы урезали вдвое, торговые дома недовольны, двое уже послали жалобы в Айронвейл. — Он замялся. — Но есть хуже, господин. Руда, которую мы недодаём, шла не только в Айронвейл. Она шла дальше. К Балетори, а оттуда — Злободану и остальным герцогствам.
Отец не шевельнулся.
— Сколько у нас времени, прежде чем это заметят в столице?
— Месяц. — Гаспар подумал. — Полтора, если писари будут ленивы. Потом придёт запрос: почему Воренн даёт меньше железа, чем в прошлом году. И это будет вежливый запрос, господин. Первый.
— А второй уже не будет вежливым, — сказал Бренн.
— Не будет, — согласился отец. — Хорошо. Значит, полтора месяца.
Он сказал это так, будто ему подарили полтора месяца, а не отняли всё остальное.
— Бренн. Что у маршала?
— Четыре сотни, господин. — Бренн отвечал сразу, без бумажки: такие вещи он держал в голове. — Из них полторы — годные. Остальным нужно два месяца, чтобы научиться стоять в строю и не втыкать копьё в соседа. Найм идёт по деревням, по двое-трое, тихо. К концу месяца будет ещё сотня. Опытные дороги.
— Плати, — сказал отец.
— Гарнизон родового замка — сейчас восемьдесят человек и двенадцать рыцарей. Колодец полный, подвалы сухие. Провизии на четыре месяца, если брать по осадной норме. — Бренн помолчал. — Замок можно держать долго, господин. Он для этого и строился.
— Солдар?
— Солдар — город архимага и наш город разом. Городская стража — три сотни, магистры — сила отдельная, и её никто не считает. — Бренн посмотрел на Римму, потом снова на маркграфа. — Против Айронвейла Солдар не выступит. Но и Айронвейл в Солдар не войдёт. Не с тремя сотнями наёмников и не под тем предлогом, что сосед вооружается.
— Вот именно, — сказал Геллерт.
И повернулся к дочери.
Она уже знала. Дворянин с пробудившейся магией обязан пройти обучение в Солдаре. Отказ — повод для короны. Утаить носителя — повод вдвойне.
Да и сама она была готова. Ей нужна была помощь, а кто, как не архимаг и магистры, разберётся с её недугом.
— Ты едешь в Солдар, — сказал отец. — Завтра на рассвете.
Она молчала. Ждала остального: он никогда не давал одну причину, если их было три.
— Ты поедешь потому, что этого требует закон, и Злободан не получит повода сказать, что Торнео прячет ведьму, — начал он, загибая пальцы, как загибал, когда учил её считать доходы марки. — Ты поедешь потому, что Коррин — мой вассал, и слово архимага для магов выше слова сюзерена: пока ты его ученица, тебя нельзя тронуть, не сломав магический закон. И ты поедешь потому, что он единственный, кто способен научить тебя обращаться с тем, что в тебе сидит, — а если не научит, оно тебя съест раньше, чем это сделает Айронвейл.
Он замолчал. Потом добавил тише:
— И потому, что там ты в безопасности. Родовой замок — в двух часах от городских ворот. Если Айронвейл выступит — ты не поедешь ко мне. Ты пойдёшь в замок.
— А вы?
— А я останусь здесь, — сказал отец спокойно. — В поместье. С малым гарнизоном.
Римма поднялась.
— Это дом с бойницами по пояс. Его возьмут за один день.
— Именно поэтому.
Он снова посмотрел на карту.
— Пока маркграф сидит в открытом доме, у Айронвейла нет повода спешить. Он будет считать, что я стар, слеп и до сих пор в халате. Пусть считает. Мне нужно, чтобы он готовился медленно. Как только я уйду в замок — он поймёт, что я жду войны, и придёт раньше, чем мы будем готовы.
— А потом?
— А потом я уйду в замок. — Пауза. — В нужный день, не раньше.
Он говорил это ровным, будничным голосом человека, который назначил себе срок и решил не думать о нём до срока.
Римма стояла и смотрела на отца, и что-то в ней ломалось — тихо, не для чужих глаз. Она узнавала это лицо. Не то, что гладило засохшую грушу и советовало ей выйти замуж за хорошего человека.
Он примеряет старый доспех. И тот пришёлся впору.
— А Виталий? — спросила она.