Страница 60 из 128
Глава 16 Невольники
Римма
Она не помнила, как уснула.
Просто в какой-то момент вместо потолка над ней оказались своды.
Огромные. Такие, что уходили в темноту, и было не понять, где они кончаются: может, упирались в небо, может, в землю. Колонны были не из камня — из кости. Белой, гладкой, отполированной, как отполированы кости, которые долго пролежали в воде. Между колоннами стояли высокие окна, но не со стеклом — с застывшей кровью, тёмной, в прожилках, и сквозь неё пробивался свет откуда-то снизу, из-под пола.
Римма не знала, как называется такое место.
Это было первое, что она поняла, и от этого стало страшнее, чем от костей. Она никогда не видела ничего похожего. Ни в книгах, ни в хрониках, ни в рассказах отца. В Воренне не строили таких зданий. Ни для кого не строили. Незачем.
Пол был зеркальным. Чёрным, как обсидиан, и в нём отражалось всё — колонны, окна, она сама. Только отражение стояло не так, как она: спина струной, руки по швам. И глаза были не зелёные. Тёмно-красные, как кровь, которая долго стояла и свернулась.
Вокруг — фигуры в капюшонах. Сотни. Тысячи. Они стояли кругами, один внутри другого, и пели. Голоса были низкие, гортанные, нечеловеческие, будто пели не глотки, а сами кости. Языка она не знала. Языка вообще не было — были звуки, которые её тело понимало помимо неё.
С каждым словом из неё выходила кровь. Не из раны на ладони — из каждой поры. Тонкими струйками, как пот, только густая, тяжёлая. Она падала на зеркальный пол и не рассыпалась, а собиралась: в лужи, в ручьи, в реки.
Римма пыталась кричать. Рот открывался, звука не было — будто голос забрали, оставив только дыхание, хриплое, рваное.
Кровь на полу поднималась. Не растекалась — росла вверх, как живая, и из неё выходило оружие. Шипы, иглы, клинки, цепи. Всё острое, всё тёмное, всё живое. Оно росло из крови, как трава из земли, и тянулось к ней — к рукам, к ногам, к горлу.
Она попыталась бежать. Ноги приросли к полу — и она поняла, что пол не пол. Это вода. Чёрная, густая. И она тонет.
Одна из фигур сняла капюшон.
Это была она. Старше. Лицо её, но изрезанное морщинами, которых ещё не было. Волосы не медные — белые, как кость. Глаза красные.
Старшая Римма подошла и встала напротив — по ту сторону зеркала, по ту сторону крови. Посмотрела: не с жалостью, не со злостью. Со спокойствием людей, которые уже всё решили.
И сказала. Не голосом — прямо в голову, как мысль, которая не твоя:
Ты видишь. Ты чувствуешь. Ты проклята. Тебе не убежать.
Римма хотела крикнуть: нет. Хотела сказать, что не такая, что не хочет, что пусть кто-нибудь её остановит.
Все фигуры сняли капюшоны разом. Все они были Риммой. Тысячи глаз впились в неё одним движением. Римма оторопела, спину схватило льдом, холод поднялся к затылку, волоски на руках встали дыбом.
Старшая коротко, без радости улыбнулась и протянула руку.
И оружие, растущее из крови, рвануло — не к ней, к настоящей. Пронзило.
Больно не было. Было холодно. И вместе с холодом пришёл ужас, от которого не спастись: это не сон. Это то, что будет. Это она сама — через десять лет, через двадцать. И изменить нельзя, потому что оно уже случилось.
Она проснулась с криком, застрявшим в горле.
Комната была тёмной, тихой, целой. Окно закрыто, стекло цело. За занавеской брезжил рассвет.
Римма села, обхватила колени и долго смотрела в стену, пока сердце не перестало бить в рёбра.
Рука ныла. Под повязкой, там, где рана не желала затягиваться, что-то тянуло и дёргало в такт ударам сердца.
Что со мной? За что мне это? Я же просто хотела…
Она не додумала, потому что не понимала, чего хотела. Или обманывала себя. Она хотела возвыситься. Вернуть уважение своему имени, имени отца и дедов.
Не этот ли дар я получила от Камня?
Вот что не отпускало. Не кости, не пение, не собственное лицо с красными глазами. То, что она не знала слова для этого здания. Своды, которых не строят. Люди в капюшонах, поющие хором на языке, которого нет.
Такое не приснится тому, кто этого не видел.
Значит, кто-то видел за неё.
Она разбинтовала руку. Рана была прежней — узкой, чёрной, с тёмной плёнкой вместо корки. Только края стали чуть шире. Совсем немного. Как будто за ночь кто-то аккуратно, без спешки, раздвинул их на волос.
Римма замотала ладонь заново и пошла умываться.
Со двора она видела, как накануне уходил его отряд: Виталий на подаренном коне, Викель рядом, четверо солдат. Он не оглянулся. Она не махнула. Обоим этого не хотелось.
Так почему я об этом думаю?
Она подумала об этом ровно один раз и убрала мысль туда, где держала все остальные, которые мешали держать лицо.
Отец ждал её в кабинете.
Не за столом — у окна. И не в том халате, в котором он ходил последний год, и не с пустой кружкой в руке. Он был одет так, как подобает маркграфу: дорогая, но удобная одежда, на поясе ножны с соколом, с другого боку кинжал. Кожаные сапоги, совсем новые, без единой складки, подошва не стёрта.
— Не спала, — сказал он, не оборачиваясь.
— Не спала.
Он кивнул. Провёл пальцами по подоконнику и повернулся, и Римма увидела, что он тоже не спал: тени под глазами глубже вчерашних, губы сжаты в тонкую линию.
— Садись. Совет будет коротким.
Дверь открылась без стука. Первым вошёл Ренье — лицо как будто испуганное, дощечка для записей, как всегда, при себе. За ним вкатился Гаспар, запыхавшийся, будто бежал через весь двор, хотя бегущим Римма его ни разу не видела. Последним Бренн — с рукой на рукояти, хотя здесь меч был не нужен, а он всё равно держал.
Все мужчины с оружием. Солдат в поместье всё больше. Скоро начнётся война.
Как же мне страшно.
— Начинай, — сказал отец.
— Господин. — Ренье не поднял глаз от дощечки. — Айронвейл собирает войска открыто. Глашатаи на площадях, жалованье серебром, земля за службу. Наберут несколько сотен человек в городе, столько же по деревням.
— Под каким предлогом?