Страница 42 из 128
— Только помоги раздеться, — сказала она Эде. — И иди спать. Я тоже хочу.
Уже у двери Эда обернулась.
— Что-нибудь ещё, госпожа?
— Да. — Римма на секунду задумалась. — Подготовь с утра бумагу, перо и карту марки. Барону-приблуде пора учиться жить в нашем мире, раз уж отец решил сделать из него барона.
Эда моргнула, но кивнула и вышла, не задавая вопросов, — одно из достоинств, за которые Римма её ценила.
Сон пришёл быстро и был глубоким — той тяжёлой, беспамятной глубины, в какую проваливаешься только после дня, который выпил тебя до дна.
Она проснулась от укола боли в руке — резкого, короткого, точно кто-то ткнул иглой в самый центр пореза.
Повязка сползла. Рана под ней по-прежнему была затянута плотной тёмной плёнкой: не зажившая, но и не кровоточащая.
Дышать было трудно. Душно, слишком душно для летней ночи. Она встала, подошла к окну.
Внизу, в саду, редкие факелы обходили дозором тёмные дорожки. С башен доносились негромкие голоса стражи — обрывки слов, смех, ничего особенного. Где-то за хозяйственными постройками дрались коты: короткие вопли, возня, тишина.
Луна висела низко. Ниже, чем должна была. И слишком рыжая — не тёплого жёлтого цвета, какой бывает у горизонта, а рыжая, почти кровавая.
Римма нахмурилась, глядя на диск, и тогда в его центре открылся глаз.
Огромный. Щелевидный зрачок, как у ящерицы или змеи. Он смотрел прямо на неё — она поняла это без сомнений, всем телом, — а потом начал расти.
Она хотела отвернуться. Не смогла.
Глаз рос, заполняя половину неба, приближаясь, и в тот миг, когда она уже не могла дышать вовсе, снизу закричали вороны.
Огромная стая взметнулась разом — чёрная, клубящаяся масса, — и крик их был режущим, безостановочным. Через несколько секунд крик сложился в слова.
Ведьма. Ведьма. Ведьма.
Птицы бросились к окну одновременно, как один организм. Римма успела захлопнуть раму — вороны врезались в стекло с тяжёлым, мокрым звуком, снова и снова, разбивая себе головы, размазывая по стеклу чёрную кровь, пока удары не стали глуше, реже, и наконец не стихли совсем.
Она открыла окно, когда всё закончилось.
Глаз исчез. Тишина легла на сад плотно, неестественно — даже сверчки замолчали.
Римма шагнула назад от окна — и увидела себя.
Со спины. Стоящую у окна, глядящую в сад.
Ноги отказали на секунду. Потом её прорвало — страх и полная беспомощность разом, слёзы покатились сами, без разрешения. Она попятилась к двери и наступила босой пяткой на осколок графина, так и оставшийся на полу.
Боль полоснула вверх по ноге — и в этот момент фигура у окна резко обернулась.
Лицо было спокойным. Безмятежным. Слишком спокойным.
Потом рот открылся — шире, чем позволяли человеческие челюсти, — и лицо поплыло, перекосилось, вывернулось наизнанку в нечто, на что было физически больно смотреть. Личина. Чужая, чудовищная маска там, где только что было её собственное лицо.
Личина не двигалась с места.
Римма медленно подняла руку — сама не зная зачем — и сделала шаг к ней.
Личина завопила.
Крик ударил по ушам так, что Римма зажала их ладонями, скорчилась, — и почувствовала, как между пальцев потекла кровь, тёплая, липкая.
Крик оборвался разом.
Личина молчала. Потом начала смеяться — низко, гортанно, смех спускался всё ниже, тяжелел с каждой нотой, пока не превратился в звук, который не мог издавать ни один человеческий голос.
И бросилась в окно.
Римма побежала следом — попыталась. Комната вдруг стала длиннее, вытянулась, как во сне, где бежишь и не приближаешься. Она почти успела — и личина снова возникла за окном.
Голова. Гигантская, больше кареты, поднимающаяся медленно: что-то огромное вставало с колен по ту сторону стены. Глаз с луны сидел теперь на ней — единственный, во всю морду, застилая собой весь сад.
Римма хотела бежать. Тело не послушалось.
Она посмотрела вниз, на свои ноги.
Сломаны. Вывернуты под теми же углами, что и голова Родерика на утоптанной земле двора.
Личина поднималась выше. Когда её рот поравнялся с окном, она закричала снова — и стекло взорвалось внутрь тысячей осколков, летящих прямо на Римму.
Она закрыла лицо руками.
Римма открыла глаза в своей постели.
Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Она рывком осмотрела комнату — тени на месте, ничего лишнего, окно закрыто, целое.
Она посмотрела на руку.
Рана затягивалась. Но по-прежнему оставалась открытой.