Страница 41 из 128
Римма затаила дыхание. Капля повисла под раскрытой ладонью, чуть подрагивая, потом поплыла вверх — сначала на уровень запястья, потом выше, к лицу, и остановилась напротив глаз.
Она смотрела на неё близко, внимательно, и вдруг уловила запах. Не привычный металлический — другой. Тоньше. Свой собственный, тот, что никогда прежде не чувствовала так отчётливо, потому что запах своего тела не замечаешь, пока не начнёшь потеть или пока не пройдёт слишком много дней без воды.
Но кровь не потеет. Кровь всегда пахнет кровью. Не эта.
В дверь постучали, и капля упала.
Римма моргнула, будто вынырнула из-под воды. Стук повторился, и она сказала «войдите», удивляясь тому, как ровно прозвучал голос.
Эда вошла с обычной вечерней суетой — расплести волосы, помочь снять платье, — и замерла на пороге, увидев кровь на полу и на руке.
— Госпожа! — Она бросилась к ней, схватила первую попавшуюся тряпку, начала судорожно оборачивать вокруг ладони. — Нужно к лекарю, немедленно, это глубокий порез, я видела, как течёт…
— Хорошо, — сказала Римма спокойно. — Идём.
Лекарь — старик по имени Остари, служивший роду ещё при деде, — размотал ткань осторожно, привычными движениями. Потом замер.
Рана не сочилась кровью и не была затянута сухой коркой. Порез покрывала плотная тёмная плёнка, ровным слоем; под ней ещё стояла жидкость, но она не вытекала, держалась, словно невидимая рука прижимала её к месту.
Остари посмотрел на руку долго. Потом на Римму.
— Госпожа, — сказал он осторожно, — какой именно дар вы обрели?
— Не знаю, — ответила Римма честно.
Он больше ничего не спросил. Присыпал рану мелким серым порошком, приложил тонкую чистую ткань и забинтовал — аккуратно, но было видно, что мысли его остались при ране, а не при перевязке.
Ткань не потемнела ни на волос.
Он отпустил их и остался стоять в дверях, глядя вслед тем взглядом, каким смотрят на то, чему пока не подобрали названия.
По дороге назад Римма спросила, где Виталий.
— Ему отвели комнату в западном крыле, — сказала Эда, поддерживая её под локоть на тёмной лестнице. — Хорошую, как барону положено, с окном в сад. Только он в неё ещё и не заходил.
— Почему?
— Так празднуют, госпожа. — Эда фыркнула. — Рыцари его увели, как только столы начали разбирать. Уволокли бочонок к себе в казарму, у восточной стены. Я мимо шла — оттуда поют. Утром эти же люди смотрели на него как на приблуду, а сейчас наливают и просят рассказать, как оно было. Дарик громче всех орёт.
Празднуют.
— Один? — спросила Римма и сама удивилась, зачем спросила.
Эда искоса на неё глянула — быстро, но этого хватило, чтобы Римма поняла: вопрос прозвучал не так небрежно, как ей хотелось бы.
— Да откуда ж мне знать, госпожа. — Эда пожала плечами, но улыбка тронула её губы. — Хотя, если хотите знать моё мнение, эта его подруга глаз с него не сводит. Весь двор видел, как она сегодня стояла у бани, пока он мылся. Сторожевым псом.
— Она ему не подруга. Она воин, приставленный охранять переход между мирами, — сказала Римма чуть резче, чем собиралась.
— Как скажете, госпожа. — Эда явно наслаждалась моментом, но хватило ума не улыбаться слишком широко. — Только сторожевые псы обычно так на хозяев не смотрят.
Римма промолчала, и это молчание, кажется, сказало Эде больше, чем любые слова.
Значит, не один.
Мысль была неприятной, острой, и она попыталась отложить её в сторону, как откладывают камешек из туфли — на потом, когда будет время разбираться. Не вышло.
Дело не в том, что мне есть до этого дело. Дело в том, что он мой. Моя магия его сюда привела, моя кровь держит его здесь, а если он умрёт — я не знаю, что будет со мной. Вот и всё. Простое чувство хозяйки, у которой лучшего коня увели к чужому стойлу.
Она попыталась убедить себя в этом ещё раз, пока они шли по коридору, и получилось почти хорошо.
— Госпожа, — сказала вдруг Эда, понизив голос, — а правда, что он там, в своём мире, был кем-то вроде рыцаря? Бренн говорит, дерётся он не по-нашему совсем, но как-то… складно.
— Он был бойцом, — сказала Римма. — Что-то вроде состязательного боя без оружия и без магии. У них там нет магии вовсе — ни капли, ни у кого.
— Совсем никакой? — Эда ужаснулась искренне, как ужасаются миру без воздуха. — Бедные люди. Как они вообще живут.
— Как-то живут, — сказала Римма, и мысль о целом мире людей без магии, без фамильяров, без крови, которая зовёт и чарует, принесла странное, короткое облегчение.
Ненадолго. Она вернулась к запаху.
Люди чувствуют собственный запах, только когда потеют, когда долго не моются. А кровь пахнет одинаково — металлом, солью, чем-то тяжёлым. У всех. То, что я почувствовала сейчас, было другим. Было моим. Не знаю, что с этим делать. Надеюсь, архимаг знает хоть что-то. От остальных пока толку мало.
В комнате она попросила Эду оставить всё как есть — осколки, пятна на полу — до утра.
Комната встретила её привычным тёплым беспорядком роскоши, которую давно перестаёшь замечать. Большая кровать под балдахином из плотной, потемневшей от времени ткани стояла у дальней стены — родовая, ещё бабкина, широкая настолько, что можно улечься поперёк и не коснуться ногами края. Туалетный столик с потрескавшимся, но всё ещё честным зеркалом был заставлен склянками, гребнями, шкатулкой с украшениями, которые Римма почти не надевала. Два высоких шкафа тёмного дерева и три сундука вдоль стены хранили платья, которые она носила ещё реже: большинство шили для случаев, каких в её жизни давно не случалось.
В углу, за ширмой, пряталась медная ванна — начищенная, всегда готовая, хотя грели её раз в несколько дней: дрова стоили дороже, чем отец готов был признать вслух.
Окно — высокое, почти во всю стену, с частым переплётом мелких стёкол — смотрело в сад. Днём из него был виден весь фруктовый сад до самой стены, и Римма любила иногда просто стоять здесь и смотреть, как ветер треплет кроны яблонь.