Страница 38 из 128
Лёгкие горели. В глазах темнело — не от воды. От того звенящего гула, что приходит за секунды до обморока.
И в этой темноте прорвалась одна ясная мысль, холодная, как рефлекс на последней секунде схватки.
Он открыт. Правая рука с мечом, левая держит воду, корпус развёрнут, подбородок задран.
Правый. Сейчас.
Подсел. Ударил.
Он не видел, куда бьёт. Не мог видеть. Он вложил в удар всё, что осталось: вес тела от пятки через бедро, через плечо, в кулак — слепо, на одном инстинкте, вбитом в тело в зале на окраине Кирова.
Кулак врезался во что-то твёрдое.
Вода хлынула вниз разом — форма разжалась, будто отпустила добычу. Виталий рухнул на одно колено, хватая ртом воздух судорожно, жадно, ничего не видя: глаза щипало, в ушах звенело.
Толпа молчала.
Потом кто-то охнул. Потом — короткий женский визг, оборвавшийся.
Виталий сморгнул воду и тряхнул головой.
Ропот вокруг был не восхищённый. Он был испуганный.
Он посмотрел вниз.
Родерик лежал у его ног. Голова свёрнута под неестественным углом, а там, где было лицо, — кровавая маска и вмятина, слишком глубокая для человеческого кулака. Так бьёт кузнечный молот.
Виталий посмотрел на свою руку.
Кулак блеснул на солнце — тускло, металлически. Кожа на костяшках на секунду была не кожей, а полированной сталью. Блеск угасал, кожа возвращала обычный цвет, но ощущение осталось: там, глубоко под ней, что-то расплавленное и тяжёлое оседало обратно и пряталось.
Двор молчал долго.
Потом кто-то из крестьян у стены начал хлопать. Неуверенно, медленно, будто сам не понимал зачем. К нему присоединился второй. Потом ещё несколько.
Большинство молчало. Смотрели на Виталия не так, как утром, — не с презрением и не свысока. Так смотрят на то, чего боятся и от чего не могут отвести глаз.
Барон Кресвел стоял неподвижно. Лицо у него было цвета мокрой извести. Он не издал ни звука — только смотрел на тело сына, и в этом молчании было больше ярости, чем в любом крике.
Маркграф Торнео вышел в круг.
Он посмотрел на мёртвого. Потом на Виталия — мокрого и оглушённого.
Что-то дёрнулось у него в углу рта. Не улыбка. Гримаса человека, который увидел, во что вляпался его дом.
— Божий суд свершился, — сказал он громко, ровно, на весь двор. — Правда за бароном Крорнским. Удар признан законным.
Он выдержал паузу.
— Приговор исполнять не над кем.
Никто не засмеялся. Никто и не собирался.
Тело унесли на плаще.
Барон Кресвел шёл рядом и не плакал. Он шёл прямо, тяжело, как ходят люди, у которых внутри что-то сломалось раз и навсегда, и ни разу не обернулся ни на маркграфа, ни на Виталия.
Граф Айронвейл распорядился быстро и деловито: барона с телом отправить домой немедленно, дать телегу, дать людей.
Конвой из десяти всадников выехал за ворота в сумерках. Восемь из них были люди Торнео.
Граф остался.
Он вернулся в зал, сел на своё место по правую руку от маркграфа, и слуги подали вино, и никто его не пил.
Пир доедали молча.
Разговоры не возобновились. Детей увели. Музыканты, привезённые с собой, заиграли тоскливую музыку. Во дворе зажгли факелы, и в их свете лица за длинными столами казались желтее и старше, чем были.
Виталий сидел на прежнем месте, в самом конце, между лекарем и учителем грамоты.
Его никуда не пересадили.
Он это заметил и не обиделся. Он вообще ничего не чувствовал, кроме того, что руки у него трясутся и что это, наверное, нормально.
— Ешьте, барон, — сказал лекарь, не глядя на него, и подвинул к нему миску. — Вам сейчас надо есть. Потом не сможете.
Виталий посмотрел на еду.
Барон Крорнский. Земли, деревня, крепость.
Утром я был вещью, которую можно закопать.
К вечеру я барон, у меня есть замок, и я убил человека кулаком на глазах у сотни людей, и половина из них хлопала.
Он взял ложку.
Не помогло.
Дверь зала была открыта, и оттуда, изнутри, на него смотрела Римма — прямо, не отводя глаз, и лицо у неё было закрытое и отполированное, как всегда.
Только пальцы, сцепленные на скатерти, были сжаты так, что побелели костяшки.