Страница 32 из 128
Смотри-ка.
Интересно устроено. Тебя выкрикивают, как выкрикивают груз с телеги, чтобы знали, на какую полку положить.
Граф спешился.
Он сделал это медленно и красиво, будто ему было не пятьдесят, а тридцать, и пошёл к маркграфу через весь двор, и весь двор смотрел, как он идёт.
Остановился. Поклонился.
Виталий смотрел и не понимал, чего все ждут.
Ну поклонился. Нормальный поклон. Спину согнул, голову опустил. Что не так-то?
Рядом Дарик тихо, очень тихо втянул воздух сквозь зубы.
— Что? — шепнул Виталий.
— Ровно по протоколу, — сказал Дарик, не шевеля губами. — Ни на палец ниже.
— И?
— И он приехал извиняться.
Маркграф Торнео ответил.
Он не поклонился. Он наклонил голову — коротко, на два пальца, — и всё.
По второму ряду графской свиты прошло движение.
Виталий его поймал случайно: он смотрел не на маркграфа, а на людей, потому что на людей смотреть было интереснее. Кто-то в третьем ряду сказал что-то соседу. Сосед кивнул. Оба посмотрели вверх, на крышу людской, крытую новой дранкой в одном месте и старой, чёрной, во всех остальных.
Потом кто-то из оруженосцев чуть расслабился в седле.
— Дарик, — сказал Виталий. — А почему он вышел во двор?
— Кто?
— Маркграф. Он же тут хозяин. Он стоял и ждал их полчаса.
Дарик долго молчал.
— Потому что в зал они не влезут, — сказал он наконец. — А выйти надо.
Он сказал это ровным голосом, и Виталий с некоторым удивлением обнаружил, что у весёлого рыцаря Дарика, оказывается, есть вот такое лицо.
— Стой и смотри, приблуда, — сказал Дарик. — И запоминай. Тебе пригодится.
Извинялись потом.
Не сразу — сначала свита втянулась, лошадей увели, сундуки потащили, женщин с детьми проводили в дом. Двор гудел, как рынок.
Потом всё стихло.
Люди Торнео встали с одной стороны, гости — с другой. Между ними осталась пустая полоса утоптанной земли, шагов десять.
Маркграф вышел на середину. Рядом с ним встала Римма.
Виталий увидел её впервые за это утро. Она была одета под стать поводу, красивая пышная прическа и платье. Не те пышные наряды императриц из музея, а простое бежевое платье, с длинными рукавами и акуратным вырезом. Она стояла прямо, руки сцеплены перед собой, лицо — то самое, отполированное, ничего не выдающее.
Граф Ансельм Айронвейл вышел навстречу.
— Маркграф Торнео, — сказал он.
Голос у него был хороший. Мягкий, тёплый, с той обкатанной задушевностью, которая приходит только с большой практикой.
— Приношу глубочайшие извинения от себя и от имени моего дома. Бунт в землях моего вассала — позор, который я намерен искупить. Ни я, ни он не желали зла вашей дочери.
Красиво.
Он это говорил уже раз двести. Может, не эти слова, но интонацию — эту самую. Он приносит извинения так, будто делает одолжение, и все это слышат, и никто не может к нему прицепиться.
— Слова легко произносить, — ровно ответил маркграф. — Труднее ими накормить семьи, потерявшие людей на том тракте.
Граф чуть склонил голову — принял удар.
— Разумеется. Компенсация будет выплачена.
Он выдержал паузу.
— Мой вассал, барон Кресвел, просил дозволения принести личные сожаления. С сыном.
Маркграф Торнео молчал долго.
Виталий смотрел на него и вдруг понял, что тот сейчас может просто не кивнуть. Может стоять и молчать, и барон так и простоит весь пир в свите, и все восемьдесят человек это увидят.
Маркграф кивнул.
Из графской свиты вышли двое.
Первый — немолодой, тучный, с тяжёлым красным лицом. Второй — молодой, черноволосый, лет двадцати, с тем выражением, которое Виталий научился читать безошибочно ещё в школьном дворе: превосходство человека, ни разу не получавшего сдачи.
Барон поклонился.
Он поклонился ниже, чем граф. Заметно ниже. Так низко, что стало видно лысину.
— Маркграф Торнео, — сказал он. — От имени моего дома — сожаления о случившемся.
Три фразы. Даже меньше.
Слова были правильные. Тон — нет. В нём не было сожаления, только раздражение человека, которого заставили.
Маркграф посмотрел на него.
И ответил не ему.
— Ваш вассал сказал, — произнёс он, повернувшись к графу. — Я услышал вас, граф.
Барон Кресвел так и остался стоять с полуоткрытым ртом.
Ох.
Виталий стоял у стены конюшни и чувствовал, как по спине идёт холодок — не страха, а чего-то другого, вроде уважения пополам с оторопью.
Он его не то что не простил. Он с ним не разговаривал.
Он его при сотне свидетелей объявил мебелью. Спокойно, вежливо, ни одного грубого слова. Мужик приехал извиняться, извинился — а его как будто и не было.
Так вот как это делается.
А сынка то тоже в шоке. Стоит рядом с отцом и смотрит прямо перед собой.
Лицо у него было белое.
Пир начался как солнце встало в зенит.
В доме — в зале. Виталий, проходя мимо крыльца, заглянул в дверь и увидел ровно то, что обещала Эда: длинный стол, человек двадцать, свечи среди бела дня, потому что окна маленькие. Во главе маркграф. Справа граф. Слева Римма.
Потом дверь закрыли.
Во дворе накрыли на всех остальных.
Сотня человек за тремя длинными столами, и порядок был тот же, только теперь он шёл не вдоль, а поперёк: ближе к дому — те, кто почти влез в зал; дальше — те, кто не влез вовсе; в самом конце, у стены конюшни, — те, кого и звать-то забыли.
Виталия посадили в самом конце.