Страница 28 из 128
Глава 7 Дом, милый дом
Римма
Ворота открылись раньше, чем Римма успела разглядеть герб над ними — истёртый, потемневший от дождей, но всё ещё узнаваемый.
Отец выехал встречать сам, с отрядом. Он выглядел иначе, чем в день её отъезда: моложе, строже, прямее. Живее, чем она помнила. Римма заставила спину выпрямиться.
— Отец.
— Римма. — Он произнёс её имя так, как выдыхают то, что держали в себе всю дорогу. Подошёл, взял её лицо в ладони, оглядел — быстро, жадно, как проверяют, не сон ли это. — Ты жива.
— Жива. — Она позволила себе на секунду прижаться лбом к его плечу.
Только на секунду. Больше нельзя. Двор смотрит.
— Мы все живы.
Он отступил и обвёл взглядом отряд за её спиной: усталых лошадей, Бренна, спешивающегося тяжело, как человек, не спавший три дня, Дарика с перевязанной рукой, Лину, стоящую чуть в стороне от всех, как всегда. Задержался на Виталии — долгим, изучающим взглядом, который тот встретил спокойно, не отводя глаз.
Не отводит. Даже сейчас. Он до сих пор не понял, куда попал.
Или понял и ему всё равно, и я не знаю, что из этого хуже.
— Позже, — сказал отец. — Сначала вода, еда, лекаря Сорну. Потом всё расскажешь.
Бренн уже подходил ближе, снимая шлем.
— Господин маркграф.
Римма почувствовала знакомое раздражение — тёплое и привычное, как старая мозоль.
Даже сейчас. Даже после всего — сначала докладывает отцу.
— Засада в харчевне на тракте Айронвейл — Эшкорн. Организованная, с телесными магами. Мы потеряли только лошадь. Сорн ранен, жить будет. Бунт в землях барона Айронвейла задержал нас на болотах на два дня.
— Айронвейла, — повторил отец медленно, и что-то в его лице отвердело.
— Да, господин.
Отец посмотрел на дочь снова — уже другим взглядом. Взвешивающим.
Так он смотрит на карту. На обоз. На цифры Гаспара.
Не на меня.
— Идёмте в дом. Разговор не для двора.
Дом. Четыре дня.
Она уехала отсюда четыре дня назад — и всё это время дом стоял у неё в голове как что-то большое, тёплое и надёжное, как единственное место, где её ждут.
Он оказался маленьким.
Двор, который в детстве был целым миром — с конюшней на одном краю света и кузней на другом, — пересекался в полсотни шагов. Стена по правую руку просела и стояла криво. Крыша над людской была крыта новой дранкой в одном месте и старой, чёрной, во всех остальных, и это было видно от самых ворот.
Пахло навозом, дымом и мокрой соломой.
Ничего тут не изменилось. Ни одна доска. Четыре дня назад я выезжала из этих ворот и знала про себя всё. Значит, изменилась я.
Её проводили в её же комнату — просторную, с широкой кроватью и сундуком, который она редко открывала.
Комната пахла цветами и остывшей золой. Всё стояло на своих местах — гребень, ставни, скамья под окном, сундук у стены. Постель была застелена так же, как она её оставила.
Четыре дня.
Она провела ладонью по одеялу.
В харчевне горели люди. Я это видела. Я стояла и смотрела, как горят люди, и ничего не почувствовала, кроме того, что надо бежать.
А тут даже одеяло не сдвинули.
Служанка принесла воды умыться, помогла стянуть дорожную одежду. Римма подошла к окну, пока вода в тазу остывала, и увидела внизу Эду, ведущую Виталия и Лину в сторону бани для прислуги.
Он что-то сказал. Слов Римма не расслышала — увидела только, как дёрнулись плечи Эды от смеха и как сама Лина, обычно не склонная улыбаться, чуть скривила губы. Виталий шёл вразвалку, потягиваясь на ходу, как человек, для которого дорога наконец закончилась.
Римма смотрела дольше, чем следовало.
Потом отвернулась — вода в тазу еще не начала остывать — и позволила служанке домыть ей волосы, безуспешно стараясь не думать о том, что почувствовала, когда Лина взяла Виталия за локоть, показывая дорогу.
Это глупо. Это до того глупо, что даже думать об этом стыдно, и я всё равно думаю, и от этого стыдно вдвойне.
Служанка лила воду ей на затылок. Вода была тёплая, руки у девушки — привычные, мягкие, и Римма поймала себя на том, что ей хочется закрыть глаза и сидеть так до вечера.
Она не закрыла.
Она смотрела на свои руки в тазу — на воду, в которой висела серая муть с дороги, — и думала о том, что эти руки четыре дня назад не умели ничего.
Магия. У меня есть магия. Я ехала в Эшкорн просить её, как милостыню. Я готовилась к тому, что мне откажут, и придумывала, что скажу отцу. А теперь она у меня есть, и я всё ещё не знаю, что скажу отцу.
Отец прислал за ней меньше чем через час.
Римма шла через двор к его кабинету, ещё с влажными волосами.
По дороге считала.
Двое солдат у ворот вместо четырёх. У кузни один подмастерье, а было два. Телега без колеса стоит там же, где стояла в день отъезда, — и простоит ещё год, потому что колесо стоит денег, а денег на это нет.
Мы беднеем.
Мы всегда были бедные или нет? Раньше я думала, что это просто отец такой скупой.
Она увидела их снова — снова втроём, у конюшен. Виталий разглядывал упряжь, которую протягивал ему конюх, с любопытством человека, для которого всё вокруг внове. Лина стояла поодаль, скрестив руки, и наблюдала за ним с тем прямым, неулыбчивым вниманием, которое Римма уже научилась узнавать и не любить.
Она отвела взгляд и прибавила шагу.
Совет собрался в кабинете отца — тесной комнате с картой полуострова на стене, потёртой по краям, и камином, который топили каждый вечер. Топили экономно, прогнать сырость.
Римма сидела в кресле у окна, ещё не до конца отмывшаяся от дороги, с наспех забранными волосами, и слушала, как трое немолодых мужчин обсуждают её жизнь так, будто её самой в комнате нет.