Страница 26 из 128
Виталий справился с приступом накручивания и вернул внимание в этот нереальный мир. Бренн и Римма вовсю что-то обсуждали.
Римма сидела на колоде, вцепившись побелевшими пальцами в край плаща. Лицо у неё было серым, а губы синеватыми. Эда стояла сбоку, готовая подхватить госпожу, если та качнётся. Но голос у Риммы был ровный.
— Кто-то знал маршрут, — говорила она. — Не просто, что я еду в Эшкорн. Знал, когда, каким путём и где я останусь на ночь.
— Да, — сказал Бренн.
— Гонцы, которых мы слали вперёд.
— Возможно. Или их перехватили. Или у нас в поместье есть чужие глаза — кто-то, кому маршрут известен заранее.
Молчание. Оно было красноречивее любого ответа.
— Бунт в деревне Айронвейла закрыл тракт, — продолжала Римма. — Мы оказались именно в той харчевне, именно в ту ночь. Убийцы ждали там заранее.
— Да.
— Айронвейл или Карвест.
— Или оба. Или кто-то третий, кто их использует в тёмную.
— Вещи с тел?
— Кинжал, цепочку, прядь волос и одежда одного из них. Если архимаг сможет считать следы магии на предметах — есть шанс. Небольшой.
— А напали на Лину в лесу — тоже они?
Лина пожала плечами.
— Не знаю, госпожа. Мы сражались, не было времени запоминать запахи. А к трактиру я близко не подходила — там так пропахло гарью, что ничего не различить.
— День обряда известен заранее. Выезд из поместья тоже. Достаточно двух наблюдателей на разных дорогах, — рассудил Бренн.
— Значит, — сказала Римма, — меня хотели убить ещё в Верендиле. Не вышло. Тогда организовали бунт, отрезали тракт, устроили засаду по дороге домой. Кто-то хорошо подготовился и хорошо потратился.
— Те двое в зале, — сказал Бренн, — были не просто наёмниками. Телесная магия, хорошо поставленная — это годы обучения. Это дорого и редко. За ними стоит кто-то с большими ресурсами.
Виталий слушал. Не встревал — не его место было. Он не знал этих людей, не знал этих мест, не понимал политики, которая стояла за всем этим. Его дело было слушать и запоминать. Пока этого хватало.
Кто бы это ни был — у них в поместье есть люди, продажные или даже враги идейные. Это первое, что надо понять маркграфу Торнео и остальным. И понять до того, как мы доберёмся к ним домой.
Он промолчал.
Двинулись, когда солнце встало достаточно высоко, чтобы болото стало видно на несколько десятков метров вперёд. Лина шла первой вместо Бренна — она чуяла твёрдую землю, как объяснила, не совсем обычным чутьём.
Виталий снова оказался за Эдой.
К этому моменту он уже почти привык. Эда тоже привыкла — расслабилась, не держалась так напряжённо, иногда что-то говорила через плечо. Рассказывала про поместье, про отца Риммы, про то, как раньше жили. Говорила без горечи, просто рассказывала.
На одном из переездов через топкий участок Виталий попросил у неё кусок тряпки. Она дала без вопросов — оторвала от запасного платка. Он располовинил его ещё на две части и обвязал вокруг нижней части лица. Затем повязал себе бандану, оставив открытыми только глаза.
— Что это? — спросила Эда, повернув голову.
— От солнца. Вся кожа горит.
Она посмотрела на него через плечо — сначала удивлённо, потом смешливо.
— Вы как разбойник.
— Ага, приблуда с большой дороги. Жизнь или кошелёк, — ответил Виталий и слегка ткнул её пальцем в бок.
Эда хихикнула. Потом вспомнила, что она служанка госпожи Торнео и хихикать при мужчинах неприлично — стала смотреть вперёд с серьёзным видом. Но уголки губ предательски дёргались.
Примерно через час Виталий заметил, что Викель смотрит на его повязку и обдумывает. Дарик посмотрел и тоже хотел было открыть рот, но Бренн его опередил.
— Вы благородные рыцари или деревенские налётчики? — Ответа не последовало.
Бренн ехал без головного убора. Виталий посмотрел на него и решил, что это или невероятная привычка к комарью и палящему солнцу, или принципиальная позиция.
Скорее второе.
Римма ехала впереди. За эти двое суток от её безукоризненной выправки осталась выправка — и всё. Плащ мятый, в пятнах болотной грязи на подоле. Корсет застёгнут на один крючок меньше, чем обычно. Причёска — тёмно-медные волосы выбились из всех шнуров, рассыпались, собрались обратно кое-как, рассыпались опять. Эда несколько раз порывалась что-то поправить, но лошадь — не лучшее место для этого.
При коротком привале Эда немедленно взялась за дело — достала откуда-то гребень, распутала, что можно было распутать, заплела быстренько косу и закрепила оставшимся шнуром. Римма терпела эту процедуру молча, с видом человека, которому неловко, что ему уделяют внимание, но который понимает необходимость.
— Всё, госпожа, — сказала Эда, завязывая последний узел.
— Спасибо, — сказала Римма. Коротко, но искренне.
Виталий смотрел на это и думал о том, что Эда делала свою работу хорошо и без суеты — в болоте, без зеркала, без нормальных условий. Это было своего рода мастерство.
Статую они увидели около полудня.
Сначала из болота торчало что-то тёмное под углом — Виталий решил, что просто коряга. Когда подъехали ближе, оказалось, что это верхушка каменного трезубца. Потом под водой угадалась рука, держащая оружие. Потом вся фигура — огромная, ушедшая в топь почти по плечи. Лужа здесь была широкая и неожиданно прозрачная — под водой читалась каменная фигура мужчины в плаще, запрокинутое лицо с тем особым выражением, которое бывает у памятников людям, искренне верившим в своё величие. Там, где фигура уходила глубже, вода чернела. За каменными плечами не было ни дна, ни водорослей — только темнота, уходящая вниз.
— Кто это? — спросил Виталий.
— Не знаем, — сказала Римма. — Давно тут стоит. — Помолчала. — Есть легенда.
— Расскажи, — заметив недовольный взгляд Бренна, Виталий поправился, — расскажите, госпожа?