Страница 24 из 128
Сырость пришла через час — не резкая, не зимняя, но та особая болотная сырость, которая проникает под одежду постепенно, неслышно, и когда наконец её замечаешь — уже промок насквозь. Рубаха стала тяжёлой от тумана. Вереск под боком колол через ткань.
Над болотом поднялся гнус — мелкий, противный, бесконечный. Не тучей, а рассредоточенно, так что отмахнуться было невозможно — они просто возникали рядом с лицом и делали своё дело спокойно и методично.
Виталий обнаружил, что умеет одновременно трястись от холода и страдать от комаров. Это казалось физически невозможным, но оказалось вполне реальным.
В кино рыцари красиво сидят у костра. Кто-то играет на лютне. Кто-то рассказывает историю. Вино передают по кругу. Дамы смотрят на звёзды и думают о возлюбленных. Всё очень атмосферно и кинематографично.
Реальность: мокрая рубаха, гнус в ухе, вереск в бок, и где-то рядом в темноте глухо жуёт Викель — судя по звуку, не останавливался ни на минуту с самого привала. Интересно, что именно у него там не кончается.
Звёзды были другими. Это он заметил сразу, как лёг на спину — созвездий, которые знал, не было совсем. Другие рисунки, другое расположение, другая плотность. И луна висела иначе, и светила иначе — не белая и не жёлтая, а с каким-то чуть рыжеватым тёплым оттенком, который он не мог описать точнее. Пятна на ней были другими. Он долго смотрел, пытаясь найти что-нибудь знакомое. Не нашёл.
Чужое небо. Это подействовало на него сильнее всего остального за эти двое суток — сильнее убийств, сильнее магии, сильнее пантеры, которая оказалась Линой. Всё это ещё как-то укладывалось в голову. А вот небо без Большой Медведицы — нет.
Он подумал об отце. Тот жил в соседнем районе, созванивались раз в неделю по воскресеньям. Несколько дней молчания — начнёт беспокоиться. Позвонит Витьку. Витёк скажет, что не видел. Потом кто-нибудь придёт к нему в квартиру, постучит, не получит ответа, вызовет полицию или взломает замок.
Найдут ванну.
В ванне — тело. Живое или нет — он не знал. Надеюсь, живое, — сказала Марра. Это не то слово, которое хочется слышать в такой ситуации. Надеюсь — это значит не знаю.
Областные соревнования через две недели.
Он вспомнил об этом и сразу поймал себя на том, что думает об этом как о чём-то несущественном. Почему-то именно это — что соревнования теперь не важны — было неприятнее всего остального. Не опасность, не сырость, не неопределённость. А то, что жизнь в Кирове перестала казаться настоящей.
Чушь. Жизнь там самая настоящая. Там тело. Там отец. Там друзья. Там тренер, который ждёт тебя на сборах. Здесь — временно. Разберёшься и вернёшься.
Это помогло примерно на две минуты. Потом мысли снова пошли по кругу.
Он перевернулся на бок. Земля чавкнула.
Комар зашёл в ухо — деловито, без спешки, как заходят в открытую дверь.
Виталий некоторое время лежал с пальцем в ухе, потом сдался, подтянул ворот рубахи, засунул под него голову. Стало немного лучше, совсем чуть-чуть, зато воздуха не хватало.
Он высунул голову обратно. Взял промокший плащ, укутался как смог, спрятал голову и спину. Но ненасытные кровососы продолжали атаковать его со всех сторон.
Слева в тростнике что-то шуршало. Наверное, зверь. Наверное, маленький. Наверное.
В следующий раз, когда меня будут призывать в другой мир — надо будет взять спальный мешок. И соль. Соль — важная вещь, как оказалось.
Дарик с другой стороны кочки захрапел — быстро, уверенно, как засыпает только тот, у кого достаточно опыта спать в любых условиях.
Виталий лежал и всей душой завидовал Дарику.
Заснул он всё-таки — в какой-то момент, непонятно когда, провалился просто потому, что организм перестал спрашивать разрешения. Проснулся от голоса Викеля — тихого, но с той особой интонацией, которая значит «что-то не так».
— Бренн. Там что-то есть.
Виталий открыл глаза. Серая ночь — луна ушла за тучи, темнее стало. Викель стоял на краю кочки и смотрел в сторону прогалины между болотными кустами.
Виталий сел. Прислушался. Тростник молчал — и именно это было неправильным. Тростник не должен молчать совсем, он всегда шелестит хоть немного.
Потом с прогалины поднялась птица — резко, с коротким испуганным криком. Взлетела и ушла в темноту.
— Там кто-то есть, — сказал Виталий.
— Не слышу, — сказал Викель.
— Птица взлетела.
— Птицы летают.
— Не так. Её что-то вспугнуло. Она спала, и её подняли.
Викель посмотрел на него с выражением человека, от которого не ожидают полезных наблюдений. Но Виталий уже шёл к Бренну — тот стоял у навеса, не спал.
— Слышал? — тихо спросил Виталий.
— Слышал.
— Птица с прогалины.
— Знаю. — Пауза. — Дарик. Проверь.
Дарик встал без вопросов, взял меч, бесшумно пошёл в темноту. Виталий смотрел ему вслед и ждал.
— Что-то вижу, — донёсся голос Дарика. Тихий, ровный. Потом несколько секунд молчания. — Крупное. Зверь большой.
Виталий напрягся. Из темноты на краю прогалины возникло что-то — низкое, широкое, двигалось плавно и совершенно бесшумно. Пантера. Огромная, чёрная, с жёлтыми глазами, которые отражали то немногое, что было в ночи. Несла что-то в зубах — скомканную тряпку.
Лина. Или не Лина. Пантер в этих краях может быть несколько. Или одна, но чужая.
— Лина? — позвал он негромко.
Пантера остановилась. Посмотрела на него. Потом медленно кивнула — человеческим движением, которое на кошачьей голове выглядело совершенно неправильно и именно поэтому однозначно.
— Это она, — сказал он Бренну.
— Вижу, — сухо ответил тот, не двигаясь с места.
Пантера бесшумно обошла кочку, юркнула за поросший травой бугор и через несколько секунд из-за него вышла уже девушкой. Одетая, но с косой набок и лицом, перепачканным болотной жижей.
— Нашлись, — сказала она, как говорят, когда находят ключи, которые искали — облегчённо, но без лишней драмы.