Страница 124 из 128
Двое не были. Бабе с ведром рассекло щёку осколком, и она сидела и смотрела на свою ладонь, полную крови, и не понимала.
На стене никто не стоял. Все лежали.
— Со стены вниз! — заорал Виталий. — Все вниз, кроме лучников! Лучникам сесть за зубцами и не вставать!
— Она перезаряжается, барон! — крикнул кто-то. — Долго!
— Она перезаряжается, а ты потом собирайся!
Труба перезаряжалась долго.
Достаточно долго, чтобы вынести раненых. Достаточно, чтобы Виталий успел посмотреть на выщербину в стене — глубокую, с ладонь, — и понять, что двадцать таких выщербин в одном месте это уже не выщербина.
Второй выстрел ушёл выше и попал в башню цитадели.
Угол башни сложился. Не рухнул — осел, будто из него вынули один нижний зуб, и посыпался внутрь, и в пробоину стало видно винтовую лестницу, по которой Виталий поднимался каждое утро.
— Дети! — сказал он. — В донжоне дети!
— Дети в подвале, барон, — сказал Радим у него из-за спины. Он был серый. — Я сам заводил.
Третье ядро прошло мимо всего и ушло в болото.
Четвёртое взяло ворота.
Правая створка перестала существовать.
Она разлетелась вдоль — по доскам, по волокну, и щепа в человеческую руку длиной ушла во двор и воткнулась в бревно колодезного сруба.
Левая устояла полсекунды. Потом верхняя петля вышла из камня, створка провернулась и повисла криво, упершись нижним углом в землю.
В воротах стало светло.
Вот и всё.
Два месяца я тут строил, копал, торговался за каждое бревно, и всё это кончилось за четыре выстрела и полдня.
Ладно. Ворота были в плане на прошлой неделе, а плана на сегодня у меня нет.
Он поднялся на стену — не до верха, до половины лестницы, откуда было видно поле.
Строй пошёл.
Пехота в центре, широко, не спеша, как ходят люди, которым больше некуда торопиться. Конница по краю, в обход жижи — там, где вода уже сошла и земля держала.
— Лучники! — крикнул Виталий. — По конным! По конным бей, пехота подождёт!
— Их много, барон!
— Значит, не промахнёшься!
Он спустился во двор, в горловину между телегами.
— Викель!
Викель подошёл, вытирая руки о штаны.
— Огонь есть?
— Отдышался. — Викель повёл ладонью, и над ней встало и тут же село мелкое рыжее. — На ров хватит. На дуэль — нет.
— Дуэлей больше не будет. Стой у рва. Как первые в него попадают — жги.
— Первые?
— Первые. Не жди, пока наберётся полный. Пусть горит, пока задние по головам передних не полезут — тогда и наберётся.
Викель посмотрел на ров, на дёготь в нём, на солому.
— Барон, — сказал он. — Вы страшный человек.
— Вот и пусть боятся тоже.
— Ага, — сказал Викель. — Я запомню.
Хорн обещал ударить Кресвелу в спину и не ударил. Лина ушла со своими кошками через заднюю стену и не вернулась. Друидов нет. Хорновых нет.
Считаем тех, кто есть: остатки гарнизона, остатки рыцарей Торнео, полторы деревни с вилами, один маг с одним ударом в запасе, один хозяйственник с топором и я.
Против трети армии, которая у них ещё осталась. Надеюсь, треть — я видел, что мы с ними сегодня сделали.
Треть, которая злая.
Он сжал пальцы и разжал их, руки отозвались металлическим блеском.
Начало темнеть, и это было единственное хорошее, что случилось за вечер.
В воротах встали. Не пошли сразу — сунулись, увидели телеги по бокам, увидели горловину, поняли, что их ведут, и всё равно пошли, потому что сзади давили.
Первые ушли в ров.
Ров был в рост и без опоры для ног, и человек в кольчуге, упавший в него спиной, не встаёт.
Викель бросил огонь.
Дёготь взялся не сразу, зато потом разгорелся прекрасно. Из рва поднялось пламя выше Виталия, и в воротах заорали, и задние встали, а те, кто был уже внутри горловины, оказались между огнём и своими и полезли на телеги.
По ним било со стены — четверо лучников, потом трое.
Потом со стены полетело всё, что там ещё лежало: две жаровни с песком, который уже остыл и просто сыпался; камни, оставшиеся от кладки; чей-то сундук.
Огонь просел через полчаса, потому что сверху навалили телами.
И тогда по этим телам пошли внутрь.
Дальше был двор.
Виталий помнил его кусками — не сценами, кусками: свет от горящего рва, красный и дёрганый; крик, который не прекращался ни на секунду и потому перестал быть слышным; лошадь без всадника, которая носилась по двору кругами и била копытами во всё, что двигалось, и своих, и чужих.
Он был мокрый с головы до ног. Кровь на нём была чужая — своей столько не бывает.
Он работал руками.
Схватил за кисть и за локоть, вывернул, услышал, как выходит сустав, добавил и услышал, как ломается кость. Поднырнул под копьё, взял за пояс и за ворот, бросил через себя на камни, и на камнях человек уже не встал. Захватил горло сгибом локтя и держал, пока не обмякло, и всё это время в спину ему тыкали чем-то, и в спине звенело, а не болело.
Работает. Пока работает.
Порезы есть. Синяки есть. Внутри — ничего. Держит.
Конный въехал во двор через ворота, и Виталий встретил его так, как встречать нельзя: шагнул навстречу, ушёл под морду, ударил лошадь кулаком в челюсть снизу.
Лошадь упала.
Всадника он снял, пока тот выпутывался из стремени.
Извини, конь. Ты тут ни при чём. Вы все тут ни при чём, кроме меня и того придурка в поле.
Радим прошёл мимо с топором в обеих руках.
Виталий увидел это боком: старик шёл коротким тяжёлым шагом, не размахиваясь, и бил сверху вниз, как колют дрова, и после третьего удара его перестали воспринимать как старика и стали обходить.
Хозяйственник. Считает мешки.
Я в тебе ошибся, Радим, и я рад, что ошибся.
У горловины стояли рыцари Торнео.
Четверо их было утром, и все четверо стояли и сейчас — там же, где стояли с рассвета, — в самом узком месте, куда выходили те, кто перебирался через ров по телам, и работали коротко, как работают люди, знающие, что бежать они всё равно не смогут.
Виталий увидел, как самого седого достали.
Копьё вошло под нижний край кольчуги, снизу вверх. Старик сел на камни, привалился к телеге и стал заваливаться боком, и второй из четверых шагнул поперёк, закрывая, и держал это место ещё сколько-то — Виталий не считал сколько, — а потом упал и он, и в горловину пошли.
Виталий дошёл до них через двор.