Страница 120 из 128
Велла шла на Майзу через весь зал, спокойно, по трупам, и воздух между ними горел без огня, и люди с копьями расходились от них полукругом, широко, как расходятся от драки собак.
В покоях Бренн задвинул засов. Засов был хороший, дубовый, и обоим было понятно, чего он стоит.
Гвардейцев осталось шестеро.
Римма подошла к окну.
Внизу шла война. Не резня, как в зале, — война: во дворе стояли люди Торнео, стояли плотно, и в них били с трёх сторон, и они держались. Кто-то жёг фонарь на стене — не жёг, а тушил, и тушил магией, и от этого на дворе становилось всё темнее. У конюшенных ворот дрались двое против шести. Дальше, за стеной, горел квартал.
— Сколько их? — спросила она.
— Много, — сказал Бренн. — Больше, чем внизу было.
— Отсюда спуститься можно?
Он посмотрел вниз, потом на неё.
— Верёвок на такую высоту у меня нет. И если бы были — вас снимут в воздухе, как грушу.
— Значит, вниз с боем.
— Госпожа…
— Ты знаешь другой выход?
Бренн молчал. Он не любил врать, а другого выхода не было, и врать пришлось бы.
— Дайте мне сложить людей, — сказал он наконец. — Клином. Я впереди, вы в середине, маг сзади. Ленц, ты держишься?
— Держусь.
— Тогда…
Засов треснул и вылетел.
Майза вошла первой.
За ней трое в сером. Дверь за ними закрылась сама.
У Майзы горел рукав. Не пламенем — тлел, чёрным по бурому, и левую щёку ей рассекло, и кровь шла в морщину у рта и там останавливалась.
Значит, Велла…
Римма не додумала. Не было времени, а потом не стало и желания.
— Госпожа Торнео, — сказала Майза. Голос у неё был тот же, что в зале. Немного усталый. — Идёмте. Вас доставят в Айронвейл и будут судить по закону, честно, при свидетелях. Если пойдёте сейчас, все, кто стоит вокруг вас, доживут до утра. Если нет — не доживёт никто, и начнём мы не с вас.
— Архимаг этого не оставит, — сказал Ленц.
Майза посмотрела на него так, как смотрят на ученика, сказавшего глупость не первый раз.
— Архимага здесь нет, мальчик.
— Он вернётся.
— Вернётся, — согласилась она. — А тут уже никого не будет. Ни её, ни тебя, ни меня. Что он оставит, кому и как — это вопрос для тех, кто доживёт.
Ленц открыл рот.
Маг справа шевельнул пальцами, и у Ленца на горле сомкнулось невидимое. Он захрипел и схватился за шею. Ногти скребли по пустому месту.
Майза улыбнулась.
Это было хуже всего остального, что случилось в ту ночь. Римма видела эту улыбку двадцать шесть раз, у доски с чёрточками, и она была тёплая.
Бренн ударил огнём.
Огонь получился плохой — короткий, рваный, сделанный на бегу. Маг слева принял его на ладонь и отвёл в потолок. Балка занялась и потухла.
— Это всё? — спросила Майза.
Эда шагнула вперёд и повела рукой.
Путы на горле Ленца лопнули. Он упал на колени и задышал.
В комнате стало тихо.
Римма смотрела на свою служанку. Бренн смотрел на свою служанку. Гвардейцы смотрели на свою служанку.
Ленц не смотрел. Ленц вытирал рот и поднимался, и на лице у него было только одно — что он опоздал на полсекунды и что это его вина.
Он не удивился.
Он единственный не удивился.
— Ну наконец-то, — сказала Майза. — Столько лет. Столько лет ты возила ей тазы, и я ни разу тебя не поймала. Хорошая работа, девочка.
— Уведи её, — сказала Эда Бренну. Своим голосом. Тем самым, каким уговаривала есть в детстве.
— Живой или мёртвой, — сказала Майза магам. — Остальных в расход.
Дальше Римма помнила кусками.
Двое магов ударили огнём разом. Огонь пошёл не струёй — простынёй, до стен. Ленц выбросил руки, и над Риммой встало прозрачное. Стало жарко. Потом жарче. Потом жар отодвинулся.
Эда вышла вперёд под самое пламя.
Она подняла ладони, и огонь встал перед ними стеной, и стена начала гнуться. Струи били в невидимое и рикошетили — вниз, в половицы, вверх, в балки. Пахнуло горелой шерстью от ковра.
Эда свела руки — так черпают из бочки, — и невидимое выгнулось внутрь.
Огонь пошёл обратно.
Один маг успел уйти в сторону. Второй не успел. На нём вспыхнула одежда, потом волосы, потом он закричал и упал, и покатился по полу, сбивая пламя.
Эда топнула.
Половица рядом с ним встала на ребро — просто встала, как крышка сундука. Маг перекатился ещё раз и лёг головой в открытое.
— Так, — сказала Эда.
Доска упала на место.
Римма отвернулась. Звук она всё равно услышала.
Эда топнула второй раз, и по полу пошла волна. Доски встали дыбом одна за другой, дошли до чужих и взялись за них, как сухие руки: за щиколотки, за колени, поволокли вниз. Майза качнулась. Маг рядом с ней ушёл в пол по бедро.
Ленц развёл руки, и над ладонями у него закрутились два диска — тонких, с рваным краем, гудящих.
Он бросил.
Первый диск снял голову тому, кто застрял в полу. Второй вошёл в защиту Майзы и рассыпался в ней, как ком снега о стену.
Майза чиркнула воздух пальцами.
Эду швырнуло назад. Она сбила Ленца, оба покатились к стене, и пока они барахтались, чужие выбрались из пола.
— Вперёд! — крикнул Бренн.
Гвардейцы пошли в клинки.
Они шли, как ходят люди, которые всё понимают: молча, пригнувшись, вразнобой, чтобы не собрать всех одним ударом. У двоих на клинках горело — та слабая огненная кромка, которой учат в дружинах и над которой в ордене смеются. Один достал. Римма увидела, как маг в сером отшатнулся, и на плече у него разошлось серое, и под серым было красное.
Больше никто не достал.
Маг сбивал их толчками воздуха, по одному, коротко, экономно. Майза не сбивала вовсе. Она ловила огонь с их клинков и гасила, и Римма видела, как гаснет кромка на лезвии у смуглого гвардейца, и как смуглый смотрит на своё погасшее лезвие тот последний миг, который у него оставался.
Потом Майза чиркнула пальцами по воздуху — резко, наотмашь.
Трое упали разом. Они схватились за лица. У всех троих изо рта пошла тёмная кровь.
Эда охнула и осела на колено. По боку у неё расползалось кровавое пятно.
— Уходим, — сказала она.
— Куда? — спросил Бренн.
— В окно.
Она даже не встала. Она сделала кистью так, будто отбрасывала со стола крошки, и наружная стена лопнула.
Кусок её — плита в две сажени, с известью, с обрывком гобелена — вышел наружу целиком и лёг плашмя. И не упал. Он завис за проломом, над двором, над темнотой, и покачивался, как лодка у мостка.
— На неё, — сказала Эда.