Страница 12 из 128
Из малинника выскочил маг — тот самый, что получил веткой по зубам. Лицо перекошено, из разбитого рта течёт кровь. Увидел пантеру, заорал. Раздул ладонь, синий костёр в кулаке — и направил кошке в морду.
Пантера прыгнула. Маг оказался быстрым — струя пламени лизнула воздух в сантиметрах от кошачьих ушей. Пантера в воздухе извернулась, покатилась по мху, сбивая огонь со шкуры. Маг уже заносил вторую руку.
Виталий не думал.
Он не умел фехтовать. Он умел одно: заходить в чужое пространство и вкладывать в это всё тело. Тренировки в зале — пятки, бёдра, плечо, вес; ежедневно одно и то же, до тошноты, до автоматизма. Тело и сделало это само, только вместо захвата в руках оказалась сталь.
Три шага, короткий, некрасивый выпад от плеча — и вес, весь, до последнего килограмма, в остриё.
В книгах голову сносят одним ударом. На деле сталь встретила сопротивление: жилы, хрящи, позвонки. Голову отсечь не вышло. Меч завяз где-то на середине горла с глухим чавкающим звуком, и Виталий по инерции въехал в мага плечом, как въезжал в манекен на отработке, и они повалились вместе.
Но этого хватило.
Маг захлебнулся собственным криком. Кровь — тёмная, почти чёрная в сумерках — хлынула Виталию на руки, на рубаху, на лицо. Горячая, солёная. Парень упал навзничь и затих.
В лесу стало тихо.
Только пантера тяжело дышала в трёх шагах.
Виталий стоял на коленях. Пальцы мёртвой хваткой держали рукоять. Внутри всё звенело — та самая эйфория выжившего, чистый адреналин, сердце колотилось о рёбра так, что отдавало в уши. Он был жив.
Пантера сделала шаг к нему.
Жёлтые немигающие глаза смотрели прямо в его окровавленное лицо. Виталий медленно опустил меч. Руки ходили ходуном, страх никуда не делся: он понимал, что если кошка бросится — не успеет даже замахнуться. Но что-то шептало внутри: стой. Не двигайся. Не провоцируй.
Контуры чёрной шкуры поплыли.
Воздух вокруг кошки задрожал, заискрился зеленоватым. Чёрная шерсть стремительно втягивалась, обнажая бледную человеческую кожу. Лапы вытянулись в длинные ноги, спина выпрямилась, по плечам рассыпались тёмные спутанные волосы.
На коленях перед ним сидела Лина. Голая.
Она тяжело дышала. На плече и на животе — алые брызги чужой крови, и это её, кажется, вообще не волновало. Потянулась, как потягивается кошка после сна, и отвела волосы назад, открывая шею.
Виталий застыл.
Меч выпал из ослабевших пальцев, глухо звякнул о корень.
Голова шла кругом от запаха крови и пережитого — и тело, ничего не спросив, откликнулось само. Не на неё даже. На то, что он ещё дышит.
Лина заметила. Взгляд скользнул вниз и обратно. На губах появилась лёгкая усмешка — понимающая, без насмешки.
— Силён ты рубить, приблуда, — тихо сказала она, утирая кровь со щеки. — Всю рубаху изгваздал.
— Ты… — голос сорвался. — Голая.
— Знаю. — Она чуть приподняла бровь, как объясняют очевидное. — Одежда при перекиде рвётся. Только добро переводить. Мы, лесные, к этому привычные. — Пауза. — Я тебя на поляне тоже голым видела. Чего глаза прячешь?
Виталий сглотнул сухую слюну. Между ними проскочило что-то — осязаемое, как воздух перед грозой.
И в этот момент накрыло.
Эйфория схлынула — и под ней оказалось то, что она прикрывала. Его затрясло, крупно, резко. Виталий посмотрел на свои ладони. Они были чёрными от чужой крови. Той самой, которая минуту назад текла в жилах парня, лежавшего сейчас с разворочённым горлом во мху.
Он убил человека. Не в кино, не в игре — по-настоящему, своими руками, чувствуя, как сталь вязнет в живом. Этот парень — злой, страшный, наводивший на него огонь — секунду назад дышал. У него было горло. Артерия. Позвонки. Теперь всё это, мокрое и разорванное, лежало в метре от Виталия в прелой листве.
Тошнота поднялась снизу, острая и настоящая.
— Твою мать, — прошептал он, оседая спиной на ствол. — Я же ему… горло… насквозь.
Лина посерьёзнела мгновенно. Кошачьей пластикой переставила колени, придвинулась вплотную — не стесняясь наготы — и положила тёплые ладони ему на трясущиеся щёки. От её рук пахло живым теплом, и этот запах перебил кровь.
— Тихо. Дыши, Виталий. — Голос стал другим, мягким, воркующим: так успокаивают испуганного зверя. — Твоя правда была. Не ты его — так он тебя. Ты выжил. Дыши.
— Он всё равно человек, — выдавил Виталий.
— Человек, — согласилась Лина. — Злободанов пёс. Он знал, на что шёл, когда надел эти тряпки и сунулся в наш лес. — Пауза. — Первый раз всегда так. Потом не проходит. Просто привыкаешь.
Виталий зажмурился. Ладони её были тёплыми. Дрожь понемногу утихала, оставляя после себя свинцовую усталость.
— Почему они здесь? — спросил он, не открывая глаз. — В лесу.
Лина помолчала. Убрала руки, поднялась. Прямая, белая на фоне тёмного леса.
— Может, они за тобой пришли, — сказала она. — Раньше в Верендил не совались. Раз они здесь — значит, что-то случилось. Надо идти. Прямо сейчас.
Виталий открыл глаза. Посмотрел на неё. На мертвецов в мху. На меч у своих ног.
Поднял меч.
Он никогда не держал в руках ничего тяжелее разводного ключа. Меч был неудобный, тяжёлый, с дурацким балансом. Но кровь на нём была настоящая, и это делало его очень конкретной вещью в очень конкретном мире. Виталий провёл ладонью по клинку — и почувствовал жжение. Сначала лёгкое, потом сильнее: руку тянуло к стали, будто магнитом. Он отдёрнул ладонь.
Показалось.
— Одежду твою где искать? — спросил он.
— В кустах оставила, когда перекидывалась. Рядом.
— Тогда иди одевайся. — Он встал. Ноги держали. — А то мне сложно думать, когда ты так стоишь.
Лина посмотрела на него — и во взгляде мелькнуло что-то, что он не успел прочитать. Потом развернулась и пошла в кусты.
Виталий остался стоять над телами в вечернем лесу. Внутри было пусто и тяжело — как бывает после очень плохого сна, который оказался правдой.
Он подобрал плащ, вытер лицо. Кровь размазалась, но не ушла.
Ну вот. Теперь понятнее, во что я вляпался.
Из кустов вышла Лина — уже одетая. Бросила на него быстрый взгляд. Кивнула в сторону от трупов.
— Идём.
И они пошли.