Страница 117 из 128
Он не помнил потом, сколько это длилось. Он помнил куски.
Как поймал древко копья в кулак, и оно осталось у него в кулаке, а хозяин остался без.
Как встретил меч предплечьем, и меч не вошёл, и рука отозвалась звоном, а не болью.
Как один достал его по рёбрам, вскользь, и по боку потекло, и он этого не заметил вообще.
Как схватил кого-то за лицо и приложил затылком о стену, и держал, и приложил ещё раз.
Как Ждан стоял рядом и тыкал своей косой куда-то вниз, и приговаривал что-то однообразное, и не переставал приговаривать.
Сколько ещё.
Броня. Ты мне сейчас нужна.
Пожалуйста не исчезай.
Оно включалось через раз: включалось, когда било по-настоящему, и не включалось, когда царапало. К концу он был весь в мелких порезах, и все они текли.
Деревенские дрались.
Виталий заметил это не сразу — заметил, когда рядом мужик загнал вилы кому-то под мышку, не отпустил и повис на них всем весом.
Они дрались, потому что видели своего барона, который убивал врага руками.
Плохая причина. Единственная, какая у них есть.
Викель прыгнул со стены во двор, когда у него кончился огонь.
Виталий видел, как он это сделал: постоял, выставил ладонь, из ладони не пошло ничего, и он посмотрел на неё, как смотрят на сломанный инструмент. Потом обнажил меч и прыгнул.
Прорубался он молча, дошёл и встал слева и чуть сзади.
— Спину не показывайте, — сказал он. — И мечом бы всё-таки.
— Ну его на хрен.
— Согласен, барон.
Задняя стена крепости выходит на болото, и лестниц туда никто не ставил. Оттуда и пошло.
Виталий увидел только, как что-то большое и чёрное прошло по гребню стены в пяти шагах над его головой — легко, без звука, будто по земле.
Потом второе. Потом ещё три.
Они прыгнули вниз, за стену, наружу, в тыл тем, кто ломился в пролом и стоял под лестницами.
Крик снаружи изменился. В бою орут в сторону врага, а тут заорали в стороны.
— Звери! — сказал кто-то на стене. — Звери, братцы!
— Не рубить котов! — заорал Викель. — Не рубить котов, кто котов тронет — сам виноват!
Виталий полез на стену, чтобы увидеть, и увидел мало и урывками: пять больших зверей в толпе, толпу, которая не понимает, откуда; людей у лестниц, бросающих лестницы и разворачивающихся; кого-то, кто бежит в поле не оглядываясь, и его никто не останавливает.
Одна кошка прошла сквозь строй и вышла с другой стороны, и после неё осталась дыра.
Это не бой. Это работа мясника в темноте.
Кресвеловы всё-таки развернулись — не все, десятка два, и десятка два оказалось достаточно: они встали кругом, копьями наружу, как встают на волка.
Кошки отошли.
Отошли не красиво: рысью, потом вскачь, вдоль стены и в сторону болота, петляя. Так удирают, а не так отступают.
Земляной маг, стоявший далеко в тылу, поднял руки, и из земли пошли камни — тяжело, косо, не туда. Один лёг в двадцати шагах позади последней кошки. Второй не долетел.
Он выдохся. Полдня ломал мою стену и теперь не может добросить камень.
Магия как мышцы. Мне про это говорили в поместье, и я тогда не понял, зачем мне это знать.
Кошки ушли в осоку и пропали.
Двор перестал наполняться, и те, кто был внутри, увидели, что снаружи больше никто не лезет, и начали пятиться к лестницам.
Пятились они недолго.
Потом стало тихо, и Виталий понял, что просто стоит посреди двора и держится за ничего.
Усталость пришла разом — такая бывает после первой тренировки, когда до этого месяц не ходил в зал: не боль, а полная пустота в руках, и ноги отдельно от тела.
Он сел на камень.
Двор жил. Свои обирали чужих — снимали пояса, ножи, сапоги; один мужик примерял кольчугу прямо поверх телогрейки и был счастлив; второй тащил два шлема и не мог решить.
— Возьми который поменьше.
— Так меньше и хуже.
— Меньше — по голове. Который велик, тот на глаза съедет, и ты помрёшь слепой.
Мужик подумал и бросил один.
Раненых сносили к башне, и тех, кто ещё поживёт, латали прямо там, на камнях, а тех, кому не жить, уносили внутрь, в казармы, и клали, где было место, а потом клали и там, где места уже не было.
Радим ходил с дощечкой.
Все во дворе были одинаковые: мокрые, чёрные, в чужой крови, с обожжёнными бровями. Дышали ртом. Двигались медленно.
И у всех были подняты лица.
У колодца сидел Ждан со своей косой и рассказывал троим, как оно было, и по рассказу выходило складнее, чем на самом деле.
— А он на меня, а я его — вот так.
— Ты его так не мог. Он с той стороны шёл.
— С какой той?
— С той, где я стоял. Я видел.
— А чего ж ты его тогда не?
— А я его и.
Они засмеялись все разом, дурными голосами, и смеялись дольше, чем это стоило.
Они не понимают, что это не конец. Или понимают, и им плевать.
Барон и его крепость стоят. Это, оказывается, целая новость.
Викель сел рядом, тяжело.
— Сколько людей потеряли? — спросил Виталий.
— Позже.
— Сколько, Викель.
— Радим считает.
— Он мне не скажет, пока ты не разрешишь.
Викель пожевал.
— Девять, — сказал он. — Из тридцати. И деревенских пятеро. И раненых столько, что считать неохота.
— А их?
— А их я не считал, барон. — Викель посмотрел на пролом, из которого всё ещё шёл дым. — Но если считать, то там четверть их войска лежит. Может, треть.
Виталий кивнул.
Треть за полдня, и я ещё стою. В книгах после такого враг уходит.
Он поднялся на стену и посмотрел вниз, за крепость, куда ушли кошки. Осока. Вода. Никого.
— Котов кто видел? — спросил он у ближнего лучника.
— Так они ж со стены прыгнули, барон.
— Обратно не выходили?
Лучник подумал.
— Обратно не видел.
Виталий обошёл всю стену и спросил ещё у шестерых. Обратно не видел никто.
Пятеро ушли и не вернулись.
Ладно. Отошли, перегруппируются, у них своя война, я в неё не лезу.
Она сказала: «Куда полезут, туда придём». Она пришла. Она не говорила, что останется.
Он стоял на стене и держал эту мысль на расстоянии вытянутой руки, потому что подпускать её ближе было некогда.
Внизу, в поле, кресвелово войско не уходило. Оно перестраивалось.
Виталий смотрел, как это делается, и не понимал, что видит: строй не собирали в клин, пехоту отвели назад, конных отвели ещё дальше.