Страница 111 из 128
Во дворе стало тихо. Кто-то у лебёдок перестал стучать.
Я на тот день дворянином не был.
Титул мне дали ближе к вечеру. Я тогда даже считал это удачей — что титул, а не яма.
Они не искали во мне чудовище. Они не писали ни про железо, ни про то, откуда я взялся. Они искали дату. И нашли.
Сидели над бумагами взрослые люди, которым за это платят, и выиграли у меня одной строчкой в календаре.
— А маркграф? — спросил Викель.
— Про маркграфа в городе говорят разное. Сходятся на том, что отказал.
— Слово в слово не знаешь?
— Не знаю. Мне бы и не сказали.
Виталий постоял, глядя на ворота, за которыми лежала дорога на Айронвейл — та самая, по которой можно было бы уехать.
Значит, отказал. Значит, никакой бумаги, по которой я мог бы сдаться, доехать до суда и там торговаться за собственную шею, больше не существует.
Не то чтобы я собирался. Но приятно знать, что выбора у меня не было даже теоретически. Меньше поводов потом гадать.
— Лекарь бы пригодился, — сказал Викель.
— Пригодился бы, — согласился Виталий. — Обойдёмся бабами с тряпками. До нас обходились.
В тот же вечер, когда работа на стене встала до утра, Виталий позвал Викеля к себе — не с докладом, с разговором, который откладывал с самой той ночи.
— После Кресвела, — сказал он без предисловий, — я хочу разобраться с бандой. Не письмом хозяину, не через усатого. По-настоящему.
Викель посмотрел на него долго, жуя.
— Из-за стряпухи.
— И из-за неё. И из-за того уха в кулаке. И из-за пятнадцати лет, которые тут никто не считал.
— Тогда думайте дальше, барон, потому что у банды не только зубы — у неё ещё и деревня. — Викель сел напротив, широко, по-хозяйски. — Их гнездо не в лесу, не в землянках. Настоящее место у них там, где сходятся три земли разом: Торнео с одной стороны, Перони с другой, Верендил с третьей. Ничья земля на бумаге, и все делают вид, что не видят. Оттого их пятнадцать лет и не трогали — ни кастелян, ни соседи: тронешь — не поймёшь, чью границу нарушил.
Вот почему их никто не выкурил раньше. Не потому что сильные. Потому что ничьи. Умно.
— Если Кресвела отобьём, — сказал Виталий, — на земле будет война, и всем будет не до того, кто там что делает у болота на стыке трёх наделов. В этой суете можно успеть.
— Вырезать банду и посадить туда своих людей, — сказал Викель медленно, будто проверял мысль на прочность зубом. — Не объявляя. Тихо. Чтобы, если Перони или Балетори спросят, ответ был: «А что там? Мы не при чём, само так вышло».
— Да.
Викель долго молчал, катая во рту то, что жевал.
— Мне это нравится, барон, — сказал он наконец. — Дорога к Балетори через ту деревню кормится контрабандой — перекроем гнездо, перекроем и половину того, чем герцог дышит через наши земли. Это хорошо для Геллерта, даже если Геллерт никогда не узнает, как именно так вышло.
— Но?
— Но самоуправство меня и пугает. — Викель посмотрел на него прямо. — Вы барон марки, а не сам себе владыка. Возьмёте землю без указа, без ведома маркграфа, во время войны, — а если что пойдёт не так, отвечать будет не барон-приблуда, отвечать будет весь дом Торнео перед короной и перед Перони. Вам это сойдёт с рук, если получится тихо. Не сойдёт, если кто-то потом громко спросит «а по какому праву».
Значит, не «нет». Значит, «да, но аккуратно».
— Значит, тихо, — сказал Виталий. — Никаких знамён над той деревней. Никаких указов. Просто в один день там больше нет банды, а дорога свободна, и через полгода все привыкнут, что так было всегда.
— Вот это, барон, я уже могу подписать, — сказал Викель и впервые за вечер улыбнулся.
— А до Кресвела они полезут?
Викель подумал.
— Не полезут, — сказал он. — Раз попробовали тихо — не вышло. Второй раз тихо уже не получится, а громко им незачем: под стены идёт человек, который сделает за них всю работу. Я бы на их месте сел на кочку и смотрел, кто кого.
Я бы тоже. Подождать, пока двое подерутся, и прийти к тому, что останется.
Значит, надо остаться так, чтобы приходить было незачем.
Виталий помолчал, глядя в темноту за окном, где болото уже сливалось с небом в одну черноту.
Надо будет спросить Хорна, что он об этом думает. Не потому что мне нужно его разрешение, — потому что если у его хозяев там свой интерес, лучше узнать заранее, чем наткнуться на него посреди дела.
Ещё один пункт в список того, что я скажу человеку, который появляется без предупреждения именно тогда, когда мне это неудобно. Кстати. Он не появлялся с того самого дня, как назвал мне срок, и я не знаю, хорошо это или плохо.
Радим начал заводить деревню в крепость на пятый день, и это оказалось не короче осады.
— Куры мои, — говорила одна баба, прижимая к груди мешок, из которого действительно доносилось недовольное квохтанье. — Куда я без кур.
— В крепость неси, — говорил Радим устало, в который уже раз. — Куры в крепости лучше, чем куры в костре.
— А коза?
— И коза.
— А сундук?
— Сундук — нет, — отрезал Радим. — Сундук у тебя в телегу не влезет, а телега у ворот всем нужна проехать. Бросай сундук, баба, или сама в него ложись и оставайся.
Виталий стоял в стороне и слушал, как Радим препирается с половиной деревни разом, терпеливо, как учитель с детьми, и думал, что этому человеку памятник надо ставить, а не жалованье платить.
В фентези про такое не пишут. Пишут о том, кто где стоит, у кого сколько людей. Про кур никто не пишет. А кур, оказывается, вывезти труднее, чем выиграть бой.
На восьмой день Лина собрала своих у колодца.
Виталий смотрел на это со стены и не лез. Разговор шёл негромко и недолго, и половина его была не в словах: она что-то сказала, старший из четверых мотнул подбородком в сторону северной стены, второй показал ладонью — низко, ребром, будто провёл черту по земле, — и Лина кивнула. Кошка сидела рядом и смотрела туда же, куда все.
Потом они разошлись, а Лина поднялась к нему сама. Впервые за все эти дни — сама.
— Мы остаёмся, — сказала она. — Все пятеро.
— Я и не гнал.
— Знаю. Но ты считал. — Лина встала рядом, положив руки на зубец, и смотрела не на болото, а вниз, во двор, где сохли рогожи над ямами. — Ты уже неделю всех считаешь, я вижу по лицу. Так вот: считай пятерых.
— Где вас ставить?