Страница 110 из 128
— Ворота у нас крепкие, — сказал он. — Но если их всё-таки высадят, во двор вывалится сразу человек тридцать, и дальше считать бесполезно, потому что нас меньше. Значит, во двор они не вывалятся. Значит, за воротами будет не двор, а кишка.
— Какая кишка?
— Такая. — Виталий провёл две линии от воротного проёма внутрь. — Телеги на бок, борт к борту, связать, изнутри подпереть брёвнами и досками. Ширина — два человека, не больше. Длиной шагов на двадцать, до самого угла башни. Не для того, чтобы их остановить. Для того, чтобы они шли гуськом и не могли развернуться ни вправо, ни влево.
Викель посмотрел на чертёж, потом на двор, потом на телеги, свезённые из деревни и стоявшие вдоль стены в три ряда.
— Радим вам за телеги голову откусит.
— Не откусит, кто же ему тогда платить станет.
Радим не откусил. Радим пришёл, послушал, посмотрел на землю с царапинами и сказал только одно:
— Оси снимем. Оси железные, они мне ещё пригодятся, а короба и без осей постоят.
Вот за что я тебя люблю, старик. Тебе рассказывают, как ты будешь гореть, а ты думаешь про оси.
Ямы били в глину, узкие и глубокие — по грудь взрослому мужику. Дно устлали тем, что нашлось: обломками кос, старым железом из кузни, кольями от разобранного сарая, заточенными на скорую руку и вбитыми косо, остриём навстречу тому, кто прыгнет. Не для того, чтобы убить. Для того, чтобы первый, кто провалится, начал орать и мешать второму.
Потом полили.
Дёготь Радим нашёл в деревне, этого добра хоть отбавляй. Старое сало, которым мазали ступицы, — у всех понемногу. Масло взяли из тех же бочек, что стояли под жаровни на стене, и вот тут Викель встал.
— Масло не отдам, барон.
— Отдашь.
— Масло на стене работает. — Викель говорил спокойно, но жевать перестал, а это у него было хуже крика. — Оно проверенное. Полил сверху — они внизу горят и уходят. Всё, что вы льёте в яму, вы льёте в надежду, что вас пробьют именно там.
— Меня пробьют именно там.
— Вы этого не знаете.
— Знаю. — Виталий выпрямился. — Ты бы куда бил на месте их земляного мага? В целую стену, где ты будешь ковыряться полдня на глазах у лучников, — или туда, где кладку под тебя уже подготовили?
Викель молчал долго. Потом сплюнул и снова начал жевать.
— Половину, — сказал он. — Половина масла остаётся на стене, у ворот и у северного заворота. Остальное лейте куда хотите.
— Половину, — согласился Виталий.
Сторговался с собственным рыцарем за масло. В Кирове я так ни разу не торговался.
Сверху ямы затянули рогожей и присыпали землёй — тонко, в палец, не пряча, а прикрывая: чтобы не выдыхалось, не отсырело и не воняло на весь двор так, что даже пьяный поймёт, куда не надо наступать. Своим показали обе ямы поимённо, каждому, дважды, и Викель гонял их через двор ночью, пока последний не начал обходить эти места не глядя, ногами.
Оставалось решить, кто подожжёт.
— Я, — сказал Викель. — Мне и стараться не надо, барон, там от одной искры пойдёт.
— А если тебя в этот момент не будет?
Викель посмотрел на него.
— Тогда, барон, у вас будут заботы поважнее ямы.
— Всё равно. — Виталий мотнул головой. — У каждой ямы ставим жаровню с углями и вязанку просмолённой соломы. Назначаем человека. И второго — на случай, если первого не станет. И третьего, если не станет второго.
— Третьего у нас нет.
— Тогда двоих и меня.
Он дошёл до конца — до расчёта, до последней строчки, — и только там, дойдя, наконец услышал, что именно посчитал.
Первые провалятся и напорются. Следующие полезут через них, потому что сзади давят и деваться некуда. Потом Викель или мужик с вязанкой — и всё, что в яме, вспыхнет разом.
Гореть будет долго. Дёготь с салом — это не солома, это надолго. И тушить это в узкой кишке из телег нечем, а по краям — доски.
Они пойдут по своим. По горящим своим, у которых снизу колья. И пока они будут через это идти, у меня наверху будут лучники, и у лучников будет время, а время — единственное, чего у меня нет.
Он смотрел на две неглубокие ямы во дворе собственной крепости, пахнущие дёгтем, аккуратно затянутые рогожей, и понимал очень простую вещь.
Я это спроектировал.
Не в бою, не в ярости, не защищаясь. Я сел на корточки, взял щепку и начертил по земле устройство для того, чтобы люди горели заживо в узком месте, откуда нельзя выйти. Пересчитал ширину. Поспорил за масло. Обсудил, кто подожжёт, если убьют того, кто должен был поджечь.
В играх это называется чокпойнт. Данжон у меня уже есть. Теперь будет ещё и кишка с ловушкой.
И самое поганое — что мне это нравится. Не то, как они будут гореть. То, как красиво сходится.
Он постоял ещё немного, потом пошёл к лебёдкам, потому что стоять было нельзя.
Дым его беспокоил тоже — свой собственный, в собственном дворе, при безветрии, — и он трижды переспросил Радима, увёл ли тот детей и скот в дальний сухой конец подвала, тот, где кастелян держал четыре рассохшиеся бочки, и трижды получил один и тот же ответ: увёл, барон, и лаз завесил мокрым.
Гарнизон Викель поделил на третий день, когда стало ясно, что дальше только точить.
Двенадцать — на стену постоянно, посменно, лучшие из тридцати, с ним самим в середине. Десятерых — к лебёдкам, к жаровням и к заслонке, тех, кто понимал верёвки и не путался в узлах. Восьмерых — в резерв, во двор, с наказом бежать туда, где пробьют, а не туда, где страшнее кричат.
— Страшнее кричат там, где не пробили, — объяснил Викель тем, кто не понял. — Кто кричит — тот жив. Бегите на тишину.
Четверо стариков Торнео встали к воротам — не потому что там безопаснее, а потому что там нужнее всего опыт, а не молодые ноги.
Четвёртый вернулся только на седьмой день, и вернулся один.
— Лекаря нет, барон, — сказал он, не слезая с коня, серый от дороги.
— Дорого запросили?
— Не в деньгах дело. — Старик всё-таки слез, тяжело, и стал разминать поясницу, чтобы не смотреть в лицо. — Их там трое, кто чего-то стоит. Все трое сказали одно и то же слово, и слово было не «дорого». «Не поеду».
— Причина?
— Причина у них на площади прибита. — Он выпрямился. — Указ, барон. Читали при народе. Что божий суд с молодым Кресвелом не в счёт, потому как вы на тот день дворянином не были ни по рождению, ни по пожалованию, а стало быть, не поединок это был, а убийство обманом. И что маркграфу велено вас выдать короне на суд, в Айронвейл, в две недели.