Страница 101 из 128
Усатый посмотрел на него долго. В глазах у него не было теперь ни добродушия, ни злобы — было что-то вроде усталого профессионального интереса, с каким мастер смотрит на чужую скверную работу.
— Не сейчас, — сказал он наконец.
Не «попробуем». Не «пожалеешь». Именно — не сейчас. Будто сверился со списком, где против имени барона Крорна уже стояла своя пометка и свой срок, и срок этот был не сегодня.
Он встал. Встали все десять.
— Езжайте домой, барон, — сказал усатый, и добродушие вернулось на его лицо, как возвращается на место маска. — Неделя у вас есть. Подумайте. Умный человек за неделю много чего передумает.
Виталий поднялся. Кружку на столе он так и не тронул.
— Я подумал, — сказал он. — Ещё в дверях.
И вышел, спиной чувствуя десять взглядов, — и не оборачиваясь, потому что оборачиваться было нельзя, а идти ровно было можно, и он шёл ровно, пока за спиной не стукнула дверь и в лицо не ударил холодный ночной воздух с болота.
Только во дворе, у коней, он заметил, что руку от локтя до кисти прихватило железом — тонко, чуть, само. Тело знало про страх больше, чем он позволял себе знать.
Он натянул рукав.
Обратно ехали в темноте, и первые две мили Виталий молчал, а Викель не лез.
Потом Викель сказал:
— Зря вы так, барон.
— Знаю.
— Им теперь нельзя иначе. Вы им при своих сказали «попробуй». Такое не прощают — не со зла, а по ремеслу. Простят одному — завтра каждый барон будет им «попробуй» говорить. — Викель пожевал. — Они вас теперь убьют. Не потому, что хотят. Потому, что надо.
— Знаю, Викель.
— Тогда зачем сказали?
Виталий смотрел в чёрную полосу болота слева от тракта.
А затем, Викель, что я устал.
Устал, что мне все объясняют, где я не прав, кому я задолжал и перед кем встать на колени. Хорн объясняет. Гурт объяснял. Усатый вот объяснил. Все они правы, и от каждого их «правильно» мне надо отдать по куску: тут долг, там уступку, тут уехать по-хорошему.
А я не хочу отдавать по куску. Я хочу понять как домой вернуться. Хочу чтобы Торнео меня не посадил в темницу за измену.
Вслух он сказал другое:
— Затем, что уехать по-хорошему — это тоже умереть, Викель. Просто медленнее и без крепости. Я тут месяц с небольшим, а мне уже есть что терять. Первый раз в жизни. Не хочу проверять, каково это — когда отняли.
Да и пацаны бы не поняли если перед быками заднюю давать.
Викель ехал молча ещё с полмили.
— Ну, — сказал он потом. — Дурак вы, барон. Но дурак понятный. За понятного дурака и постоять не жалко.
Спасибо. Кажется, это у него высшая похвала.
Дальше Виталий думал уже холодно, без злости, потому что злость — плохой советчик, когда надо считать.
Итак. Теперь меня хотят убить все. Кресвел — за сына и по приказу. Айронвейл — чтоб выбить камень из стены Торнео. Балетори щупает границу без гербов. А теперь ещё и эти, из тумана.
Он остановился на этой мысли, и она была нехорошая.
Стоп. Хорн обещал пощипать Кресвела на болотах. Хорн — это Айронвейл или кто-то около. А эти — Балетори. Разные конторы, разные хозяева.
И если одна контора решит меня убрать раньше, чем вторая соберётся мне помочь?
Отлично. Просто отлично.
Крепость встретила их огнём в бойницах и приличного вида стражей. Виталий отдал коня, поднялся к себе и до утра не уснул.
От безрезультатных раздумий.
Хорн приехал через несколько дней. Сам. Снова один.
На этот раз он не улыбался у ворот и не ждал, пока его заметят. Он въехал во двор, спешился, отдал повод первому попавшемуся мужику и пошёл к башне так, как ходят по своему дому, — и Виталий, глядя на это сверху, отметил, что вежливости в нём стало меньше ровно настолько, насколько прибавилось дела.
— Барон.
— Хорн.
— У вас в трактире был разговор, — сказал Хорн, входя. — Дней пять назад. Кончился он словом «попробуй».
Виталий стоял у стола и молчал.
Так. Значит, и это.
В трактире было десять человек, Викель и двое моих у двери. Тринадцать душ. И через пять дней это знает человек, которого там не было и который сидит не в Крорне.
— Ты быстро узнаёшь, — сказал он.
— Я иначе не ем, — сказал Хорн.
Он сел без приглашения, положил перчатки на стол и сложил руки — гладкий, вежливый, никакой.
— Не пугайтесь, барон. Я не с ними. У них своя контора, у нас своя, и мы друг другу не кланяемся. — Он чуть повёл плечом. — Но края у нас общие, и через край всегда что-нибудь переливается. Особенно такое красивое.
— Что красивое?
— Барон, который в лицо десятерым говорит «попробуй». — Хорн улыбнулся тонко. — Это, знаете, редко. Обычно люди торгуются. Вы, я гляжу, вообще плохо умеете торговаться о себе. О жёрнове — умеете, а о себе нет.
Виталий сел напротив.
— Ты приехал это сказать?
— Я приехал сказать три вещи, — сказал Хорн. — Первая приятная, вторая полезная, третья вам не понравится. С какой начать?
— По порядку.
— Разумно. — Хорн разгладил перчатку на столе. — Первая. Наше уговорённое — в силе. Барона Кресвела мы встретим на болотах, как обещали. Из тумана, ночью, и растаем. Хозяева моё слово подтвердили, и это, барон, не любезность: им по-прежнему невыгодно, чтоб на этой дороге сидел человек графа Айронвейла. Так что тут можете спать.
— А вторая?
— Вторая — счёт. — Хорн поднял глаза. — Молвен Кресвел вышел из своего баронства третьего дня. С ним сто восемьдесят человек, из них четыре десятка конных и десятка полтора — люди, которые воюют за деньги и умеют. Обозов маловато, значит идёт штурмовать а не осаждать. Идёт медленно, потому что две телеги странные, тяжелые, что то спрятано под рогожей.
— Что именно?
— Не знаю, — сказал Хорн. — И это меня, барон, беспокоит больше, чем сто восемьдесят человек. Кресвел — дурак, но дурак не бедный: ему дали денег, дали людей и дали что-то, что он везёт под рогожей и никому не показывает. У человека, который идёт брать разваленную крепость с тринадцатью пьяницами, таких телег быть не должно.
— У меня тридцать.
— У вас тридцать, — согласился Хорн. — Он этого не знает. Или знает и потому везёт две телеги.
Виталий встал и подошёл к окну. За окном лежали болота, и над ними стояла та ровная белая муть, которая тут поднималась к вечеру и не расходилась до утра.
— Сколько у меня времени?