Страница 100 из 128
Глава 26 Неугодный
Виталий
Ехали шестеро: Виталий, Викель и четверо солдат Торнео.
Дорога до трактира заняла остаток дня, и весь этот день Виталий, глядя в спину Викелю, думал не о том, что скажет. Он думал о горле, лёгких и брюхе.
Раньше я ехал бы на такой разговор спокойно. Я непробиваемый, чего бояться. А теперь еду и считаю, чем меня можно взять, пока я буду сидеть за их столом и делать умное лицо.
Спасибо, Хорн. Испортил человеку всю уверенность.
Не пить у них. Не есть у них. К стене спиной. Викеля рядом. И не давать себя увести в отдельную комнату, как бы вежливо ни звали.
Он проговорил это про себя дважды, как проговаривал перед схваткой на ковре, когда ещё был жизнь назад студентом и самбистом в городе, которого тут никто не выговорит.
Разница была в том, что на ковре не травят.
К трактиру подъехали в сумерках.
— Двое со мной, — сказал Виталий, спешиваясь. — Двое здесь, у коней. С улицы дверь не закрывать. Что бы ни услышали внутри — внутрь не лезть, пока я сам не крикну или пока не выйдет Викель. Викель выйдет — слушать Викеля.
— А если вы не выйдете, барон? — спросил старший из солдат, немолодой, обстоятельный.
— Тогда, — сказал Виталий, — вы ничего уже не поправите, так что и не суйтесь. Едьте в крепость и скажите Радиму и Лине. Всё.
Он толкнул дверь.
В трактире не было никого лишнего.
Ни купцов, ни возчиков, ни собак. Очаг горел, одноглазый хозяин тёр всё ту же кружку с тем же усердием обречённого. За сдвинутыми столами сидели человек десять — те же тёртые, спокойные мужики, что и в прошлый раз. Усатый был среди них, в середине, с тем же круглым добродушным лицом мясника.
Он не встал.
Виталий сел напротив. Не там, где ему оставили место, — а с краю, спиной к простенку между окном и очагом, чтобы видеть и дверь, и всех сразу. Викель встал у него за плечом. Двое солдат остались у входа.
На столе перед Виталием стояла кружка. Полная.
Он на неё не посмотрел.
— Барон, — сказал усатый приветливо. — Доехали. Вина?
— Нет.
— Правильно, — одобрил усатый, как и в прошлый раз. — Вино тут по прежнему дрянь.
В прошлый раз я решил, что это присказка. А сейчас думаю: а не проще ли им, чтоб я всё-таки выпил.
— Говори, — сказал Виталий. — Ты меня звал.
Усатый посмотрел на него, и добродушие с его лица потихоньку сползло — не всё, но заметно. Осталось дело.
— Звал, — сказал он. — Разговор, барон, будет короткий и невесёлый, так что давайте без плясок. Хозяин наш посчитал.
— Что посчитал?
— Вас. — Усатый сложил руки на столе. — Во сколько вы ему обходитесь. И вышло дорого, барон. Дорого. Кузнец — деньги. Каменщик — деньги. Жёрнов ваш, зараза тяжёлый, — деньги и морока. Маг земляной — это вообще золото, маг неделю у вас ковырялся, а маги, вы сами знаете, по золотому в день, и вверх. — Он покачал головой. — Это всё хозяин заплатил. Из своего. За то, чтоб вы сидели тут удобным бароном и в нужную ночь не мешали телеге проехать.
— Я и не мешал.
— Пока не мешали, — согласился усатый. — Но вот в чём штука, барон. Удобный барон — он ведь какой? Бедный. Слабый. Пьющий. Такому платишь малость — и он твой, потому что больше ему взять неоткуда. А вы… — Усатый обвёл пальцем воздух, будто обводя весь Крорн разом. — Вы стену подняли. Гарнизон завели. Торг открыли. Друидов вон приветили, с Озёрным хотите подружиться. Вы, барон, не удобный. Вы растёте. А который растёт — тому одной малости мало, тому дай ещё, потом ещё, а потом он и вовсе решит, что телеги-то через его ворота идут, так пусть и доля будет его, а не хозяйская. — Он посмотрел Виталию в глаза. — Дорогой вы стали, барон. И с каждой неделей дороже.
Вот оно. Не за то, что я плохой. За то, что я не сдох и не спился. За то, что справился.
Смешно. Если бы я тут запил, как они ставили, — жил бы да жил.
— И металл, — добавил усатый, помолчав. Голос у него стал суше. — Полоса. Оплавленная. Хозяину доложили. Хозяину не понравилось, барон. Очень не понравилось. Он человек насчёт своего добра тяжёлый, а тут не просто пропажа — тут чего-то такое, чего никто не понимает. Половина полосы холодного железа — куда? Как? Он спрашивает — а ему говорят: барон сказал «так вышло». — Усатый чуть наклонил голову. — Хозяин не любит, когда «так вышло». Хозяин любит, когда понятно.
— Дальше, — сказал Виталий.
— А дальше просто. — Усатый развёл руками. — Вам, барон, надо уехать. Из Крорна. По-хорошему, тихо, за неделю. Собрались, сели на коня — и нет вас. Дальше живите где хотите, хоть у маркграфа под крылом, хоть за морем, хоть в замке утопшего короля. К вам никаких претензий. Долг ваш хозяин прощает — считайте, за беспокойство. Только Крорн освободите.
В трактире стало тихо. Дрова стрельнули в очаге.
Виталий сидел, положив руки на стол — обе, на виду, — и молчал ровно столько, чтобы стало неудобно всем, кроме него.
— А то что? — спросил он наконец.
Усатый вздохнул. Почти с сожалением.
— А то смерть, барон, — сказал он просто. — Чего уж там. Не уедете за неделю — умрёте. Не в бою, не красиво. Тихо. Однажды. Может, за ужином, может, во сне, может, оступитесь на стене в темноте и упадёте головой на камень. Мы это умеем, барон. Мы этим кормимся.
Викель за плечом у Виталия шевельнулся — тяжело, коротко. Усатый глянул на него, потом снова на Виталия, спокойно.
Виталий смотрел на усатого и чувствовал две вещи разом, ясно и отдельно.
Первая была злость — та самая, хорошая, жгучая. Она поднималась ровно, без дыма.
Вторая была страх. Настоящий, холодный, животный, какого он не знал уже давно, — с той самой ванны, с первого дня. Потому что усатый не грозил. Усатый называл цену. Спокойно, по-деловому, как человек, который эту работу делал сто раз и сделает в сто первый, не изменившись в лице.
Он не врёт. Вот что хуже всего. Он совсем не врёт. Меня правда убьют — не мечом, которого я не боюсь, а тем, чего я и правда боюсь, потому что от этого нет железа.
И я знаю, что мне надо сказать. Умное, гибкое, торговое. «Дайте подумать». «Давайте сговоримся». «Что вы хотите, чтоб я делал».
Но скажу другое.
— Попробуй, — сказал Виталий.
Слово упало на стол и легло. Одно.
Он сам удивился, как ровно оно вышло. Не с вызовом — вызов они бы поняли и приняли. Просто ровно. Как «нет».