Обратный отсчёт 1

Глава 2

— Скажите, — повернулся я к Витте, — каковы перспективы по займу?

— Внешний обещается на весьма выгодных условиях. Немцы и французы готовы вложиться в развитие Транссиба. А внутренний займ пробуксовывает из-за неуверенности в будущей политике. Нерешительность власти относительно экономических вопросов рождает недоверие среди нашей буржуазии.

Я кивнул с пониманием.

— Это и есть моя тревога. Мы управляем народом, который держим в узде «порядка», но при этом он не имеет ни хлеба в достатке, ни дорог, ни школ. Я не стану подмахивать бумажки, обещающие и в будущем только страх и нищету. Это не просвещенная монархия, а произвол.

— Государь… — начал Дурново, багровея от негодования. — Да вы послушайте себя! Это же язык либералов!

— Нет, Иван Николаевич, — остановил я его, — это язык императора, который хочет, чтобы через двадцать лет в нашей стране не разрушали церкви и не резали друг друга на улицах.

Победоносцев нахмурился. Снял и протер платочком идеально чистые очки, потом снова водрузил их на нос. И сказал уверенно:

— Экономическая вольность всегда требует политических уступок. Разрешишь одно — народ потребует и другое. Свободную прессу. Парламент. Конституцию.

Я усмехнулся. Здесь, пожалуй, стоило расставить точки.

— Константин Петрович. Я готов разогнать все газеты, запретить политические кружки, сослать в Сибирь всех болтунов. Но не дам удушить тех, кто строит фабрики, открывает школы, проводит телеграф. Репрессиями можно заглушить пламя, но не потушить угли, из которых позже разгорится еще более опасный пожар. Мы должны дать людям дыхание — облегчить налоги, вложиться в школы, в здравницы, в дороги. И в промышленность. Это — моя воля. Я сам выбираю, что давать, а что отнимать. Не народ мне указывает, а я ему. Это и есть абсолютная власть. Не каприз, а разумная диктатура ответственности. Кто думает, что самодержавие — это право глупца творить произвол, — пусть идёт в монастырь.

Пауза затянулась. Витте не выдержал:

— Простите, Ваше Величество… Но это удивительно. Обычно даже реформаторы — либо за Думу, либо за гильотину.

— Я не реформатор. Я — царь. И хочу, чтобы мой народ был богат, но при этом всегда помнил, что над ним есть тот, кто выше всех выборов. Кто не покупается, не избирается и не боится газет. И кто отвечает за всё — от биржи до колодца в деревне. Это и есть — монархия.

Дурново прокашлялся и поднялся с кресла:

— Тогда, может быть, имеет смысл пересмотреть некоторые положения? Например, о суде присяжных… Или о правилах в земских управах?

— Имеет смысл. Земства нам не враги. Но это и не парламент. Их задача — помогать, а не управлять. А суд — он нужен. Только пусть решает справедливо, а не молится на буквы закона. И присяжные там должны быть из тех, кто землю пахал, а не брошюры писал.

Собрание заметно притихло. Победоносцев, похожий на облезлого филина, словно усох. Дурново надулся, став еще более грузным. А Витте изображал скромную покорность, но легонько улыбался уголками рта — ему явно не понравились мои политические высказывания, но зато такое форсирование экономических реформ он наверняка считал собственной победой.

— Ваше Величество, а как же опасность иностранного влияния?.. — наконец, сдержанно спросил Победоносцев.

— Пусть боятся нас, а не мы их, — спокойно ответил я. — Мы просто берём у них деньги, а не продаем нашу совесть. И уж тем более не нашу судьбу. Вернем долги с процентами, но разворовывать страну не позволим, конечно.

Я поднялся из-за стола, встав во весь свой гигантский рост и показывая, что собрание закончено. Кроме того, почувствовал, что организм снова начинал сдавать — запаса бодрости надолго не хватило.

— Итак, господа. Ускорить постройку магистрали. Оформить займ. Привлечь иностранный капитал — но под строгим контролем. Вербовать инженеров, поощрять новые заводы и промышленные предприятия. В школах сделайте акцент на преподавании технических дисциплин. Начальников уездов следует обязать содействовать науке, а не только доносам.

Все задумчиво молчали, слушая меня.

— А тех, кто саботирует, — увольнять без пенсии. Всё. Заседание окончено.

Дурново откашлялся:

— Простите, Государь… Смею заметить… Всё это… весьма неожиданно. Ваш тон и взгляды…

Я улыбнулся спокойно, демонстрируя властную уверенность. Признаюсь, из-за снова подступившей боли сделать это было не так просто. Мне пришлось снова опуститься в кресло, но ни один мускул на лице не дрогнул.

— Болезнь даёт время подумать, Иван Николаевич. В минуты слабости многое видишь яснее.

— Простите, — и без того сухой голос Победоносцева стал еще более скрипучим, — но в свете столь решительных перемен, может быть, следует отложить важные решения до вашего полного выздоровления?

— Я вполне дееспособен, — жестко отрезал я. — И собираюсь оставаться таковым до тех пор, пока жив. А пока я жив — мы меняем курс.

— Но… — вырвалось у Победоносцева, но я не дал ему продолжить.

— Не поддавайся бессмысленным мечтаниям. Вижу по глазам, собрался всё списать на мою болезнь. Не выйдет! — я загремел во всю силу своих легких. — Вы, кажется, взяли на себя церковно-приходские школы, так?

Возомнивший себя «серым кардиналом» Победоносцев растерянно кивнул.

— Желаю видеть отчет о состоянии дел. Сдается мне, вы не хотите просвещения народа. Министерство внутренних дел доносит об ужасающем состоянии открытых заведений, — я кивнул на стол с докладами и жестом остановил открывшего было рот Дурново, намеревающегося что-то сказать в защиту коллеги. — Два дня сроку, Константин Петрович, на подготовку доклада, и не дай вам Бог приукрасить хоть слово. Сразу пишите отставку с поста главы Синода.

Человек-филин растерянно теребил в руках очки. Дурново, желавший со всеми ладить, не знал, что ему делать. Витте удовлетворенно усмехнулся.

— Рано радуетесь, Сергей Юльевич. И до вас очередь дойдет. Вы что-то с займами размахнулись не туда. Мы с вами еще поговорим.

— И последнее, — продолжил я, делая вид, что вижу что-то за пределами их понимания, — нельзя править одной лишь силой. Позвольте земствам и крестьянам почувствовать справедливость и милость власти. Без этого нас ждут мятежи и революции, которые погубят Россию. Это всё, господа. Вы свободны. Работу начинайте немедленно.

Поклонившись на прощание, все вышли, оставив меня одного.