Страница 3 из 75
Осторожно, словно пробуя себя на прочность, я прошёл к столу, на котором были аккуратно разложены министерские бумаги. Видимо, ещё вчера вечером кто-то из придворных приготовил мне документы на подпись. Почерк был размашистый, чернила синие и чёткие.
На столе лежали отчеты министерства финансов, прошения от земств, несколько донесений о народовольческих волнениях.
Я пробежал глазами по строчкам и почувствовал, как начинает нарастать раздражение. В памяти всплывали знания из моего времени, двадцать первого века, о том, что излишне жесткие меры подавления волнений создавали почву для будущих революций. Если сейчас не проявить мудрость, то кровавые события, которые случатся через два десятилетия, станут неизбежными.
Любопытно, если бы в 1887-м я отменил повешение Александра Ульянова, его младший братец стал бы тем, кем стал, или нет?
Я не считаю, что роль личности в истории определяющая. Однако также не считаю, что «рулит» исключительно классовая борьба. Мне думается, что здесь нет простого решения — истина кроется где-то посередине и влияние на исторический процесс оказывает великое множество разных факторов. И вот теперь, не знаю, дар это или проклятье, но я стал одним из этих важнейших «факторов», способным влиять пусть не на все, но на многое.
Я продолжил изучение документов. Любопытными показались некоторые экономические предложения Витте. Возможно, их стоило бы поддержать. Но в политическом смысле не двигаться в сторону народовластия, а сохранить абсолютное самодержавие. Проблемы происходят, если все случается наоборот — экономика слабеет, а при этом к власти рвется толпа во главе со всевозможными проходимцами и авантюристами.
Почувствовав прилив вдохновения, я быстро набросал на отдельном листке несколько пунктов своих распоряжений. Среди них были указания об ускорении строительства Транссиба, о снижении агрессивной политики по отношению к земствам и крестьянам, о необходимости инвестировать в науку и образование.
К часу дня в Малую приемную Ливадийского дворца начали стекаться лица, приглашенные по моему распоряжению. Я специально попросил подготовить не парадное заседание Госсовета, а неформальную встречу — якобы для обсуждения текущих вопросов. Срочный вызов в Ливадийский дворец стал для министров неожиданностью, ходили слухи о приближающейся кончине. А теперь — вдруг оживший государь и срочное совещание.
На лицах входивших читалась растерянность и удивление. Для них в последнее время было непривычным видеть императора таким бодрым и даже веселым.
Я же наблюдал за ними из глубины кресла, облокотившись на массивные подлокотники. Хотелось видеть, как входят, кто с какой миной, кто ищет глазами поддержки, кто прячет тревогу.
Первым вошёл обер-прокурор Синода Константин Петрович Победоносцев — сухощавый старик с жёстким взглядом из-под очков и вечно сжатыми губами. Вел себя уверенно и сдержанно. Встретившись со мной взглядом, коротко поклонился.
За ним появился обширный, как шкаф, министр внутренних дел Иван Николаевич Дурново — с хмурым лицом, покрытым розовыми пятнами, густыми, нависающими над глазами бровями и своей знаменитой, разделенной надвое, бородой. Когда он кланялся, кончики бороды примялись, но министр, выпрямившись, заботливо расправил их руками.
Следом прибыл Сергей Юльевич Витте, облаченный в чиновничий мундир, с неизменным портфелем под мышкой.
— Ваше Императорское Величество, — Витте поклонился неглубоко, как принято в узком кругу.
Я встал во весь свой немалый рост, и это сразу произвело впечатление.
— Рад видеть вас, господа, — начал я, громко и уверенно, так что голос разнесся эхом по высоким сводам комнаты.
— Присаживайтесь, разговор предстоит серьёзный, но без протокольных церемоний, — кивнул в сторону стола. — Сегодня я хотел бы поговорить о будущем нашей державы.
Собравшиеся переглянулись. В их взглядах читалось недоумение. Возможно, они решили, что речь пойдет о предсмертном завещании.
Я сел первым, остальные последовали моему примеру, с опаской глядя друг на друга. Атмосфера в комнате царила весьма настороженная.
— Начнём с отчётов, — я повернулся к Дурново. — Иван Николаевич, что там с волнениями в Тамбове?
Министр внутренних дел тяжело вздохнул и, словно нехотя, пробурчал низким голосом:
— Нестабильность сохраняется, Ваше Величество… Земства жалуются на налоговое бремя, крестьяне не хотят платить подати, появились слухи об агитаторах…
— И что же вы предлагаете? Как будем гасить разгорающееся пламя недовольства?
— Усилить жандармерию, расширить штат надзирателей. Ввести временное положение в неспокойных уездах.
— Думаете, это поможет? — я прищурился, глядя ему прямо в глаза.
Он замялся, начал обеими руками разглаживать в стороны концы своей удивительной бороды.
— Ранее такие меры приносили результат…
— До поры, Иван Николаевич, до поры. А рано или поздно недовольные люди потеряют терпение и окажутся на баррикадах с ружьями в руках. Вы ведь не хотите ускорить этот момент? — я обращался ко всем присутствующим, голос мой звучал спокойно, но в нем сквозила угроза.
— Ваше Величество, — вмешался Победоносцев, — либеральное потворство провоцирует еще большие потрясения. Слабость власти — это путь к смуте.
— А жестокое подавление мельчайших ростков свободомыслия — путь к революции, как правильно заметили Его Величество… — тихо вставил Витте.
Победоносцев повернул к нему голову, глянул с вызовом, как на нарушителя порядка:
— Вы, Сергей Юльевич, вечно мыслите категориями рынка. Но империя — не лавка.
— Но если в лавке прогнивают полки, то и в империи начнут рушиться стены, — не уступал Витте. — Народ беден, местная администрация коррумпирована, дороги в деревнях разбиты, а на учителей и врачей средств не хватает. Вы хотите, чтобы на этом фоне усиливалась полиция?
— Именно! — рявкнул Дурново. — Только строгая дисциплина и вера в царя спасёт деревню от анархии.
Я поднял руку, останавливая их спор.