Страница 75 из 95
Шов этот клал тонко, частыми стежками, край в край, выворачивая стенки сосуда внутренней оболочкой друг к другу, чтоб сошлись гладко, без зазубрин. Чтоб кровь внутри шла по гладкому, не цепляясь, не сворачиваясь на шве. Стежок к стежку, по кругу, не затягивая в складку. Работа тонкая, муторная, а при паршивом свете да в прокуренной фанзе сложная вдвойне. Пот заливал глаза. Толмач вытер мне лоб тряпкой. Я его не просил, сам додумался, и на том спасибо. Стежок. Ещё. Ещё. Сошлись края. Завязал последний узел, обрезал.
Теперь снять петлю. Самое страшное. Зашить-то зашил, а как держит шов под напором, узнаю только сейчас. Лопнет, и всё впустую. Кровь в потолок и привет.
Я ослабил узел на верхней артерии. Медленно. По ниточке. Стянутый сосуд дрогнул, наполнился, кровь толкнулась вниз, в ногу. Смотрел я на шов во все глаза. Шов держал. Из-под стежков проступило чуть, по капле, и встало. Сукровица, не кровь. Прижал тампоном, переждал. Чисто. Держал шов крепко.
Снял петлю совсем, вытянул шёлк из-под сосуда. Положил пальцы ниже, на ногу, к подколенной складке, нащупал. Пульс. Слабый, но был. Под пальцами толкалось. Кровь снова шла по ноге, по всей, до самого низа, по зашитому руслу. Нога ожила. Порозовела на глазах, потеплела.
Готово.
Толмач смотрел на ногу, потом на меня, и в глазах у него стоял ужас. Благоговейный, какой бывает перед колдовством. Старики-лекари и вовсе попятились. Один забормотал быстро и сложил руки, будто молился. Они тоже видели всё. Как нога померла под моими руками, посерела, и как потом ожила, налилась кровью — живой, не такой, как раньше. Для них это было не лечение, а воскрешение. Доктор умертвил ногу и оживил её обратно. Чудотворец.
Пускай думают что хотят. Мне с того ни жарко, ни холодно. Я закрыл рану. Полость вычистил, промыл, заложил марлей с йодоформом, наглухо зашивать не стал, оставил отток, чтоб не копилось. Сверху повязку. Верхний разрез, у паха, тоже зашил, там чисто. Перевязал. Всё.
Теперь ждать. Я велел сменить ему мокрую рубаху и поить понемногу чем-нибудь тёплым и безалкогольным. Жар держался, но дыхание стало легче, ушёл свист. Через час с небольшим хозяин очнулся как следует. Открыл глаза, повёл ими, нашёл свою ногу, пошевелил пальцами на ступне. Пальцы слушались. Он понял, что нога цела, и вообще, что он жив.
Сказал что-то слабым голосом. Толмач перевёл.
— Хозяин говорит, ты великий лекарь. Хозяин говорит, он был у темного порога, но ты его вернул. Хозяин не забудет.
— Передай, пусть лежит смирно, — сказал я. — Ногу не тревожить, не вставать. Повязку менять через день, рану держать в чистоте. Три недели покоя, не меньше. Первые сутки смотреть каждый час: не холодеет ли стопа, не синеет ли, не пропадает ли пульс, не раздувает ли снова. Жар будет спадать понемногу. Если опять раздует или почернеет, дело худо, тогда искать меня снова… если буду еще здесь. Запомнил?
Толмач закивал, перевёл хозяину.
Хозяин поманил толмача, шепнул ему. Тот метнулся за занавесь и вернулся не один, с ещё одним китайцем, причем тот нёс поднос. На подносе горкой лежали монеты. Золотые. Их высыпали на столик передо мной, и они раскатились, жёлтые, тяжёлые, с двуглавым орлом. Полуимпериалы. Русское золото. Горка вышла изрядная, я столько разом не видел никогда. Сколько ж тут денег⁈
Хозяин опять поманил толмача. Тот подал ему что-то с ладони, и хозяин протянул мне это сам, своей рукой, слабой и потной. Монета. Не золотая, простая, с квадратной дыркой посередине, на красном шёлковом шнурке. И шнурок завязан хитро, особым узлом, каких я не видал, весь в петлях и завитках.
— Это охранный знак, докта, — сказал толмач, и сказал с почтением, тише обычного. — Большой знак. Кто его носит, того наши не тронут. По всему городу. Покажешь узел, всякий поймёт, чей ты гость. Это дороже золота, докта. Золото всякий имеет. Этот узел не всякий. Очень не всякий!
Взял я монету. Поблагодарил, наклоном головы. Сунул в нагрудный карман, к сердцу. Кто его знает, может, и пригодится. В этом городе охранная грамота от здешней мафии может стоить дороже нагана с кольтом вместе взятых. Бумага от градоначальника местным бандитам не указ, а вот этот узелок…
Пулю я вынул из таза, обтёр, поднёс к фонарю. Любопытно стало, чем же стреляли в уважаемого человека.
Пуля была не наша. Длинная, тонкая, в мельхиоровой оболочке, целая почти, только бок смят. Наши, из трёхлинейки, потяжелей да потупее. А эта узкая, длинная, чужой работы. Японская. Из арисаки, винтовки японской армии.
Повертел я её в пальцах. Откуда у харбинских лихих людей японские армейские пули? Вопрос не праздный.
— Чем это в хозяина стреляли, не знаешь? — спросил я толмача, показав пулю. — Пуля-то японская, армейская. Откуда такая?
Толмач глянул на хозяина. Тот, услышав про пулю, чуть приподнялся на локте. Видно, тема была ему близкая и злая. Заговорил, медленно, с придыханием, и толмач переводил следом.
— Хунхузы стреляли, докта. Банда Рыжего Лиса. Знаешь такого? Нет, откуда тебе знать. Злой человек, лесной разбойник. Хозяин держит лодки на реке, на Сунгари, возит товар. Рыжий Лис приходил, требовал лодки. Для своего дела, тайного. Хозяин не дал. Свои лодки, своё дело, с русскими ссориться не хотел. Тогда они стреляли. Думали, убили. Не убили.
Хозяин говорил, и желтоватое лицо его, при всей слабости, наливалось злобой. Мести хочет, ага. Старая, как мир, история. Желание отомстить толкает его на язык.
— Хозяин говорит тебе важное, докта, — продолжал толмач и понизил голос совсем, до шёпота, хоть в фанзе и так были одни свои. — Слушай хорошо. Рыжий Лис и его люди, они теперь не в лесу. Они в городе. Здесь. В Харбине.
— Зашли тихо. Двести человек. Под видом артели. Землекопы, чернорабочие, наняты будто на дорогу, на насыпь, еще куда-то. Кто их считает, кули да кули, все на одно лицо. А они не кули. Они хунхузы Рыжего Лиса, и каждый воин.
Двести человек. Я переспросил, не ослышался ли. Толмач кивнул. Двести.
— Сидят в бараках. У реки, возле большого пакгауза, третьего по счёту. Там их гнездо. Ждут.
— Чего ждут? — спросил я.
Толмач выслушал хозяина, ответил.
— Оружия ждут, докта. Винтовок и взрывчатки. Своих при них пока нет, попрятаны, пронести в город трудно, на въезде смотрят. Винтовки японские, и взрывчатка, динамит. Завтра ночью повезут наверное, долго ждать им нельзя, опасно. На телегах, под дровами и досками. Спрячут и ввезут к баракам, к третьему пакгаузу. Как привезут, раздадут оружие, и тогда…
Толмач замолчал.
— И тогда что? — спросил я тихо.