Страница 24 из 95
Однако же. Не зря она мне показалась странной в ресторане. Чутье не обмануло.
И чего же, красавица, тебе от меня надо?
Ладно, поиграем. Я вроде как ничего не понял.
— Случай тяжелый, — сказал я серьезно. — Но вам повезло. У меня есть средство. Новейшее, парижское, еще толком и не в продаже. Один профессор с медицинского факультета дал мне на пробу. С мигренью справляется за минуту, сам не верил, пока не увидел.
— Правда? — Глаза у нее блеснули. — За минуту?
— Увидите сами.
Я залез в вещи, отсыпал в чайную ложку активированного угля. Развел в полстакане воды, размешал. Вышла жуткая черная муть.
— На вид страшновато, — сказал я, подавая ей стакан. — Но действует безотказно. Пейте до дна, маленькими глотками.
Она глянула на черную жижу с сомнением, но выпила. Поморщилась, на сей раз, кажется, искренне. Я отобрал стакан, сел, достал часы.
— Немного посидим молча. Закройте глаза, дышите спокойно. Ждем.
Она прикрыла глаза. Я смотрел на секундную стрелку. Через минуту я спросил:
— Ну как?
Софья открыла глаза, будто прислушалась к себе, и лицо ее озарилось.
— Боже мой. — Голос дрогнул театральным удивлением. — А ведь и правда. Прошло. Совсем прошло, как рукой сняло. Доктор, вы кудесник.
— Парижская наука, — скромно сказал я. — Я тут ни при чем.
Дальше пошло, как я и ждал. Барышня не торопилась уходить. Откинулась на спинку, повела плечом, оглядела меня уже без всякой страдальческой мины, с откровенным интересом. Заговорила о том, как тяжело ей даются дороги, как она нервничает в поезде, как одиноко ехать одной, когда не с кем словом перемолвиться. И до чего ей приятно, что в соседях оказался такой интересный молодой человек, да притом доктор. Спас ее от злобной мигрени.
— Я ведь вас еще в вагоне-ресторане заметила, — сказала она, чуть подавшись вперед. — Подумала тогда, какое умное лицо. Не то что эти. — Она повела глазами куда-то в сторону офицеров. — Шумят, в карты играют. А вы сидели один и о чем-то думали.
— Думал, не взять ли еще кофе.
Она засмеялась.
— Знаете что, доктор. — Софья понизила голос, словно делилась тайной. — У меня в купе есть превосходный коньяк. Французский, настоящий. Брат когда-то подарил. Что нам с вами скучать порознь… лучше скучать вместе! Принести? Выпьем за ваше парижское чудо. Разделим одиночество на двоих.
— С удовольствием, — сказал я.
Так-так-так. Чует мое сердце, все очень серьезно. Кто как зарабатывает себе на жизнь, а эта девица — явно нехорошими способами. Нет, не предложить себя за деньги. Другое.
И ее надо вывести на чистую воду, пока она не облапошила кого-нибудь. Тех же офицеров. Юный князь в такой ситуации мог бы потерять голову не хуже, чем от удара фамильной сабли.
Софья упорхнула и через минуту вернулась. В руках сумочка, и из сумочки она достала бутылку коньяку, две дорожные серебряные рюмки и сверток. В свертке оказался нарезанный лимон, присыпанный сахаром, и плитка шоколаду. Расставила все на столике ловко, по-хозяйски, видно было, что не впервой.
— Лимон к коньяку, — сказала она. — Как государь любит, говорят. И шоколад.
Села рядом, не напротив, а рядом, на мой диван, прикоснувшись бедром. Налила в обе рюмки, протянула мне одну. И вот тут, когда рюмка пошла ко мне в руку, я и поймал запах.
Он был тонкий, почти незаметный. Дубовая бочка, спирт, виноград, все как полагается хорошему коньяку. А под этим, на самом донышке, что-то еще. Сладковатое и химическое разом, с этакой дынной ноткой. Мирный обыватель не уловил бы его и за сто лет, перебило бы букетом. Но я запах хлоралгидрата я знаю.
Он снотворное, и сильное. Любимая игрушка вагонных воров. Капнул в рюмку, клиент уснул, а проснулся уже без бумажника, без часов и без прочих вещей. Валит человека за пять минут.
Значит, вот оно что.
Однако, голубушка! Зря я опасался, что дорога выдастся скучной.
— За парижскую науку, — сказал я, поднимая рюмку.
— За вас, доктор.
Я поднес рюмку к губам и сделал глоток. Большой, жадный, как пьет человек, которому хорошо и весело. Только в горло не пустил ни капли. Подержал во рту.
Хлоралгидрат со спиртом сделали за меня всю работу. Слизистую обожгло так, что и притворяться особо не пришлось. Я натурально побагровел, задержал дыхание, глаза заслезились. Скривился, мотнул головой и закашлялся, надсадно, в голос, будто питье пошло не в то горло. Свободной рукой выхватил из кармана платок (он у меня большой, плотный, батистовый), прижал ко рту, отвернулся и выплюнул в платок весь коньяк.
Скомкал мокрую тряпку, сунул обратно в карман. Вытер слезы. Прокашлялся еще раз для верности и сказал хрипло:
— Крепкая штука. Аж дух перехватило.
Софья смотрела на меня и видела то, что хотела увидеть. Пустую рюмку. Закашлявшегося, побагровевшего мужчину. Дело сделано, доза внутри, осталось подождать. Ее лицо стало довольным.
— Ох, простите. Он и правда крепкий, надо было предупредить. Я с вашего дозволения выпила совсем чуть-чуть. На меня коньяк и так очень сильно действует, я прямо-таки теряю голову.
Рюмку она только пригубила.
— Сейчас отдышусь, — сказал я. — Редко пью, вот и случается такое. Наверное, надо чаще. Для нервов полезно.
Она пододвинулась еще ближе, прям заворковала, тронула меня за рукав, потом положила свою руку на мою, начала что-то говорить про то, как ей хорошо и спокойно рядом со мной. Окончательно завладев моей рукой, она как бы невзначай положила ее на свое колено. Что-то ты переигрываешь, девушка, клиент так может возбудиться и не уснуть.
Я слушал вполуха и считал про себя время. Минута. Две. Три. Пять. Пора было начинать представление.
Ладонью я провел по лбу. Поморгал. Потер пальцами виски, медленно, будто в голове отяжелело.
— Что-то душно… — сказал я заплетающимся языком. — В вагоне душно. И голова… голова тяжелая сделалась.
— Так вы прилягте, доктор. — Голос ее стал заботливым до приторности. — Откиньтесь, отдохните. Я посижу рядом.
— Да… пожалуй…
Я откинулся на спинку дивана, уронил руку, свесил голову набок и прикрыл глаза. Задышал глубоко, спокойно, как дышит спящий с чистой совестью (если такие в природе существуют).
И стал смотреть сквозь ресницы.
Долго ждать не пришлось. Софья посидела с минуту неподвижно, потом тихо окликнула, раз, другой. Я не отозвался. Тогда с ней произошла перемена, и очень любопытная. Лицо стало жестким, наглым, даже злым. Передо мной сидела уже не кокетливая барышня, а нечто совсем другое.