Страница 11 из 95
— Заходи. Чего смурной? На войну надо ехать веселым! Смерть таких не любит. Хотя и к ним приходит, да. Уж я-то знаю.
— Дело к тебе, Николай Степанович.
Объяснил без подробностей, потому что он их и так знал. Нужны, сказал, патроны к Смит-Вессону, штук тридцать, а самому соваться неудобно, сам понимаешь.
Николай выслушал, прищурился сквозь дым, кивнул, будто давно ждал этой просьбы.
— Тебе лезть нельзя, это верно. А мне просто. Отставной прапорщик патроны купит, и ни одна собака слова не скажет. Бумаги мои в порядке, рожа честная. Деньги давай. Своих у меня нету, хахаха.
— Спасибо, — ответил я.
Хотя насчет честной рожи он немного погорячился. Хитрая она, и очень.
— Да брось ты. — Он затянулся, выпустил дым в сторону. — Правильно делаешь, что берешь с собой. Очень правильно.
— Думаешь?
— Не думаю, а знаю. Дорога-то какая, ты прикинь. Через всю империю, месяц пути, а то и больше. Народ в поезде поедет всякий. И шулера, что тебя за ночь оберут до исподнего и улыбаться будут, и воры, и просто лихие людишки, которым война как мать родна, потому что под шумок все можно, концов не сыщешь. А чем дальше на восток, тем хуже. Под самым Харбином хунхузы чувствуют себя, как дома. Да они там и есть у себя дома! Слыхал про хунхузов?
— Слыхал кое-что.
— Бандиты китайские. Шайками ходят, иногда по сотне и больше. Хуже японца, ей-богу. Япошка хоть по правилам воюет, в плен берет, раненого не добивает, хотя и там бывает всякое. А этим правил нету никаких. Налетят на разъезд или на обоз, и поминай как звали. — Николай выпустил дым в потолок и помолчал. — Так что бери, бери. И поближе держи, не в чемодан суй на дно, а к телу, в карман. Чтоб в любую секунду рука легла.
— Учту.
— То-то. — Он снова помолчал, потом сказал, глядя в сторону. — Жаль, что уезжаешь. Привык я к тебе. Сосед попался не из болтливых, нынче редкость.
Это от Николая, который сам болтал за десятерых и сплетни разносил по дому быстрее почты, прозвучало почти трогательно.
Скоро он принес обещанное. Вошел, прикрыл за собой дверь, высыпал на стол из бумажного кулька патроны. Желтые гильзы раскатились по сукну, блеснули в свете лампы.
— Тридцать. Считай.
Считать я не стал. Сколько есть, все мои. Сгреб ладонью в коробку.
— Верю.
Остаток вечера ушел на сборы. Форма, прочая медицина. Дыхательная трубка, резиновый мешок, тренажер. Нужен ли он на фронте? Черт его знает. Но, в принципе, отчитаться, что пригодился, можно. И даже нужно. Был на войне, испытывался там. Значит, все хорошо, по мнению чиновника. Уложил все очень осторожно.
Ну и, разумеется, активированный уголь и зеленку. У меня этого довольно большой запас. Удастся ли там его восполнить — кто знает. Зависит от того, где буду находиться. Активированный уголь при отравлениях средство незаменимое, а оно и в дороге отравиться можно чем угодно.
Дольше всего возился с пенициллином. Высушенные культуры я хранил двумя способами, чтоб совсем надежно. Пробирки с прокаленным песком, в который вмешаны споры, плотно закупоренные и залитые сверху свечным воском, чтоб ни капли сырости. И полоски фильтровальной бумаги, пропитанные бульоном со спорами, высушенные на тарелке и упрятанные в конверт. Часть забрал с собой, пробирки на дно саквояжа, конверт зашил под подкладку, ближе к телу. Часть оставил в квартире, спрятал по разным углам. Пусть ждет меня.
Потом начал подшивать свою форму (благо, умею). Закончил к полуночи. Сел на кровать, обвел глазами комнату. Письмо Анны лежало в ящике стола. Пусть лежит. Вернусь, достану и еще раз посмотрю на него. Или не посмотрю. Или не вернусь, и тогда все уже совсем просто.
Лег. Уснул быстро, без снов. Даже удивился сам себе.
Утром простился с Николаем еще раз. Он вышел на площадку в той же шинели, протянул руку, пожал крепко, от души. Похоже, совсем зауважал из-за моего отправления на фронт.
— Ну, бывай. Не лезь там, куда не просят.
— Постараюсь.
— Знаю я твое «постараюсь». — Он криво усмехнулся. — Вернешься, расскажешь, как там и что. Я буду тут. Меня туда не возьмут. А так бы конечно…
Аграфену застал внизу. Она распекала истопника за сырые дрова. Увидела меня с саквояжем, истопника отпустила взмахом руки, повернулась ко мне.
— Уезжаете все-таки.
— Уезжаю, Аграфена Тихоновна.
— Квартиру за вами держу. — сказала она.
— Благодарю вас, — ответил я и подумал — еще б ты не держала, деньги я заплатил, как за проживание.
— Сочтемся после. — Она оглядела меня с ног до головы. — Берегите себя там. Вы человек хороший и нужный, я таких за всю жизнь по пальцам пересчитаю. Руки мои помните? Никто помочь не мог, а вы за неделю.
Большего от нее ждать не приходилось, и этого было довольно. Я поклонился и вышел на улицу.
С прочими соседями прощаться не пошел. Купец Смородин с женой Варварой, чиновник Крестов, вдова Ольга и другие, я и здоровался-то с ними чуть ли не через раз, кивком. Незачем разводить церемонии.
На Николаевском вокзале с раннего утра творилось столпотворение. Народу набилось столько, что носильщики с тележками проталкивались боком и переругивались, расталкивая публику локтями. Под закопченными сводами стоял несмолкаемый гул, перекрытый время от времени паровозным свистком и лязгом сцепок. Пахло дымом. Я пробрался через толпу к платформе, отыскал свой поезд по номеру и сперва просто стоял, разглядывая его.
Поезд был длинный, в полтора десятка вагонов, и составлен из чего попало. Эдакий поезд — франкенштейн. В середине виднелись теплушки, товарные вагоны под солдат, с раздвижными дверями. Они были открыты настежь, из них валил махорочный дым, свешивались ноги в сапогах, слышались какие-то песни на разные лады. Еще были вагоны зеленые, третьего класса, уже забитые бородатыми мужиками, бабами с узлами и корзинами, чьими-то ревущими детьми. В конце тянулись хозяйственные платформы под брезентом, увязанные веревками, ящики, бочки, тюки прессованного сена. В самый хвост загоняли лошадей. Их вели по дощатым настилам в особые вагоны с зарешеченными окошками, кони упирались всеми четырьмя копытами, храпели, прядали ушами, косили налитыми глазами. Конюхи орали, тянули за поводья, кто-то сзади подталкивал. Одна гнедая кобыла встала намертво у самого входа, и вокруг нее уже собралась небольшая толпа советчиков, каждый знал, как надо, но толку особого не было.