Страница 94 из 312
. У Екатерины установились близкие отношения с женщинами семьи Гизов. Что еще важнее, де Гизы стали ей родственниками через браки: ее сын Франциск женился на Марии, королеве Шотландии, ее дочь Клод вышла замуж за герцога Лотарингского, двоюродного брата Гизов. Она видела подтверждения полной преданности де Гизов родне. К тому же Екатерина беспокоилась за своих детей, четверо из которых еще находились на попечении нянек и воспитателей. Карлу, герцогу Орлеанскому, едва исполнилось девять лет; Александру-Эдуарду – будущему Генриху III – не было восьми; Марго, третьей и младшей дочери Екатерины было шесть, а самому младшему, Эркюлю, только четыре.
Кто защитит детей теперь, когда их отец умер? Кто обеспечит их наследство и права на трон, если что-то случится с королем Франциском? Кто удержит Бурбонов и даже Монморанси от использования младших детей, чтобы добиться собственной власти? По своему опыту Екатерина хорошо знала, что королевские дети уязвимы для использования в чужих интересах, даже похищения. Разве Генрих II не жил в этом страхе? Разве с Марией Стюарт было по-другому? Укрывшись с детьми в Лувре, Екатерина сможет защитить их и сможет следить за намерениями де Гизов.
Кроме того, ее сын, новый король Франциск, настаивал на том, чтобы она осталась рядом с ним. «Поскольку он совсем юн… и поэтому нуждается в поддержке и совете, – написал венецианский посол 12 июля, – он желает, чтобы королева его мать не только принимала участие в делах, но и руководила всем, чтобы все вопросы отсылали и адресовали ей»
[265]
[В одной истории повествуется, что в первый вечер в Лувре Франциск настоял, что сам подаст матери ужин. Когда советники обратились к нему с вопросом, он повернулся к Екатерине. Она могла говорить за него.]
. Теперь больше, чем когда-либо, отметил посол, Франциск почитал свою мать. Екатерина заняла комнаты прямо под апартаментами Франциска. Покои соединялись приватной лестницей, так что Екатерина могла общаться с сыном «в любое время и без чужих глаз». Пока она не почувствует, что трон сына в безопасности, Екатерина не покинет Лувр. Только в конце июля она, наконец, ненадолго уедет, чтобы соблюсти 40-дневный траур в Сен-Жермен-ан-Ле, взяв с собой дочь Елизавету.
Франциск последует за ней
[266]
[CSP Venice, Vol. 7, p. 12 and 16 July 1559, pp. 85–86; Romier, Conjuratio, pp. 3, 9.]
.
Вскоре после смерти короля Генриха дипломаты и придворные начали именовать Екатерину по-новому. Обычно вдову короля называли Вдовствующей королевой. Екатерина предпочла другой титул: Reine-mère – Королева-мать
[267]
[Неясно, кто первый начал эту практику. Герцог Альба использует этот титул через считаные дни после смерти Генриха II.]
.
Как только она поселилась в Лувре, герцог Альба нанес ей визит, чтобы выразить свои соболезнования. После визита Альба написал Филиппу II, что он увидел. Комната Екатерины была превращена в зал скорби. Не только на стенах висели драпировки из черной ткани, но и пол устилал толстый черный ковер. На наглухо закрытых окнах были задернуты тяжелые черные шторы, не позволяя проникнуть ни свежему ветру, ни солнечному свету. Даже застоявшийся августовский воздух в комнате казался гнетущим и мрачным. Единственный свет исходил от двух тонких горящих свечей.
Черные покровы струились повсюду. «Постель королевы-матери выглядела таким же образом, – продолжал Альба. – На Ее Величестве были самые строгие одежды». Екатерина надела тяжелое черное платье, черный шлейф платья обвивал ее ноги, никаких украшений и орнаментов, кроме «воротника, отороченного мехом горностая» – неожиданный штрих, полоска белого на шее Екатерины. Затем Альба заметил еще одну светлую вспышку. Мария, королева Шотландии, сидела со свекровью, одетая в траурное платье чистого белого цвета.
Альба поприветствовал двух королев. Екатерина едва могла отвечать, настолько слабым был ее голос, писал он. Однако Мария разговорилась. Чрезмерно нахваливая своих дядьев испанцу, она пригласила герцога Альбу чаще приходить ко двору. К тому же, добавила она, герцог должен передать ее наилучшие пожелания своему господину, королю Филиппу II.
На ближайшее будущее Екатерина потеряла голос. Однако Мария обрела свой
[268]
[AN K 1492, 11 July, p. 115; цит. в: Ruble, Jeunesse, pp. 173–174.]
.
Младшая дочь Екатерины Марго впоследствии напишет, что смерть отца была «ужасным несчастным случаем, который лишил Францию мира, а нашу семью – счастья»
[269]
[Marguerite de Valois, pp. 40–41.]
. Оглядываясь назад, легко увидеть, что это отдельное событие (отсутствие забрала, связанное или с небрежностью, или с поврежденным креплением) ознаменовало переломный момент и для семьи, и для всего королевства. Историю определяет случай. Если бы Генрих жил, смог бы он предотвратить религиозный раскол, обрекший Францию на десятилетия кровавой гражданской войны? Уже при его жизни над королевством вставала такая угроза. Однако Марго, утонув в собственной потере, считала тот несчастный случай – те жуткие несколько секунд – моментом, отделяющим потерянный золотой век от века войны.
Время Екатерины в качестве королевы-консорта Франции закончилось. Тем не менее, смерть ее супруга сделала ее роль при дворе намного более влиятельной; еще в июле подобное казалось немыслимым. Жизнь Елизаветы Валуа тоже переменилась безвозвратно. Несчастный случай с отцом полностью изменил значимость ее брака, назначив ей политическую роль, на которую в возрасте 13 лет она едва ли могла рассчитывать
[270]
[Marguerite de Valois, pp. 40–41.]
.
Июль и весь август Елизавета оставалась рядом с матерью. Она отправится в Испанию только в ноябре 1559 года, почти через пять месяцев после свадьбы. Изначально план был другим: предполагалось, что отец Елизаветы, король Генрих, доставит ее к границе в августе, когда Филипп II отплывет из Фландрии в Испанию. Что же задержало Елизавету?
Прежде всего – растерянность и политическое недоверие. В результате происшествия с Генрихом все потеряли уверенность в том, что мирный договор Като-Камбрези будет соблюдаться. Узнав о ранении Генриха, испуганный Филипп отправил своего любимца Руя Гомеса де Сильва, принца Эболи, из Фландрии в Париж, чтобы разузнать о намерениях французов. Прибыв в Париж, Руй Гомес немедленно, не снимая сапог для верховой езды и шпор, направился в Турнель к постели больного. Однако поскольку двери в комнату были плотно закрыты, никто не знал, о чем они говорили.