Страница 43 из 312
Однако документы, которые она подписала в апреле 1558 года, выглядели так, будто Мария принимала решения по собственной свободной воле. Советуясь с друзьями и родственниками, она лишь выражала признательность королю Генриху за десятилетие щедрости, которой он одаривал ее «в детстве и юности» за собственный счет. Нет сомнений, что де Гизы представляли дело именно так. Возможно, будучи воспитанной как француженка, Мария считала, что Шотландия уже принадлежит Франции. Как бы то ни было, со дня помолвки Мария начала называть дофина «королем шотландцев»
[225]
[Labanoff, ed., Vol. 1, p. 54. Обращение Марии к Франциску как «королю шотландцев» очевидно из письма Марии матери, написанном после помолвки, но до свадьбы, см. примечание ниже #17.]
.
Де Гизы стремились обеспечить себе расположение короля Генриха в будущем и сделать так, чтобы он оказался у них в долгу. Они относились к Шотландии, независимому королевству, как к части приданого Марии. Тем не менее, Гизы предусмотрели лазейку. По условиям первого документа, корона Шотландии перейдет к королю Генриху и его наследникам в только в том случае, если у Марии не будет своих детей. Каковы были шансы на такое развитие событий? Плодовитость женщин из рода Гизов почти вошла в легенду. Антуанетта де Бурбон родила двенадцать детей; мать самой Марии – четверых. Пятнадцатилетняя Мария, конечно, подарит наследника, который соединит короны Шотландии и Франции. Требовалась только свадьба, чтобы начать трудиться над зачатием будущего короля
[226]
[Если де Гизы сомневались в способности Марии родить детей от Франциска, тогда они действительно использовали Марию и ее корону, пока те находились в их распоряжении, для достижения более высокого положения и благосклонности короля Генриха – весьма неприятный вариант.]
.
Связав себя обязательством идти дальше по этому пути, король Генрих решил, что свадьба Марии будет роскошной, чтобы поразить иностранных послов и прекратить дипломатические толки по поводу Сен-Кантена. В течение недель Париж гудел от предвкушения. Король назначил герцога де Гиза церемонимейстером. Этот пост прежде занимал коннетабль Монморанси, но он все еще оставался в испанской тюрьме. Дотошный герцог вникал в каждую деталь, вплоть до последнего стежка вышивки и каждого серебряного блюда.
На невесте было потрясающее платье, «белое, как лилия», которое сияло на солнце. Это нарушало традицию – во Франции белый был цветом траура, – но, наверное, Мария знала, какой цвет ей больше идет, и никогда не отказывалась ни от чего, что могло привлечь внимание
[227]
[О пристрастии Марии к белому цвету см. в: Fraser, p. 71; о свадебном серебристо-белом платье см. в: Van Scoy et al., p. 45; Discours du grand et magnifi que triomphe f. B.]
. С плеч невесты струилась бархатная мантия алого цвета – цвета королевского достоинства. В короне Марии сияли драгоценные камни, включая огромный рубин, известный под названием «Неаполитанское яйцо», один из наиболее высоко ценимых камней французских коронных драгоценностей.
Сразу после рассвета 24 апреля люди начали собираться вдоль дорог на острове Ситэ, в сердце столицы. В десять часов утра под огромным балдахином из небесно-голубого шелка свадебная процессия двинулась по деревянной галерее из дворца архиепископа Парижа в соседний собор Нотр-Дам. Чтобы вместить как можно больше зрителей, церемония происходила на открытом воздухе, на большом помосте, специально для такого случая сооруженном перед собором. Над площадью трижды разнеслись звуки множества духовых инструментов, скрипок и альтов. «Восхитительно!» – провозгласил хронист, нанятый, чтобы описать зрелища и звуки этого дня
[228]
[Discours du grand et magnifi que triomphe f. Aiv.]
.
Когда невеста и жених подошли к собору, герцог де Гиз начал неистово махать своим маршальским жезлом, приказывая герольдам раздвинуть толпы людей. По окончании свадебных благословений Франциск и Мария с белым шлейфом вступили в собор. Началась свадебная месса. Через секунду герольды закричали «Largesse!» («Милостыня!»), и на собравшихся посыпался дождь из золотых и серебряных монет. Все завопили от восторга и бросились хватать что могли. В бурном натиске несколько человек потеряли сознание, многие потеряли свои плащи, а шляпы оказались под ногами
[229]
[Discours du grand et magnifi que triomphe f. Bii.]
.
Утром того дня Мария написала восторженное письмо Марии де Гиз. Ни единая мысль о правописании не замедляла ее стремительное перо, слова плясали от волнения. Дядья проявили всяческую заботу, король осыпал ее подарками. Однако больше остального ее тронула щедрость королевы Екатерины. Что же подарила ей Екатерина? Существенная часть письма Марии утеряна, но впоследствии Брантом писал о длинной нитке крупных жемчужин, которой Мария будет очень дорожить в течение многих лет – наверное, именно эти жемчужины папа Климент привез из Италии 25 лет назад как часть собственного приданого Екатерины
[230]
[Brantôme, Second Discourse, в: Chang and Kong, p. 185.]
.
«Думаю, я счастливейшая женщина в мире», – изливала чувства Мария своей матери. В письме есть какое-то противоречие, будто Мария не могла вполне осознать, какую победу для Гизов означала ее свадьба. Она писала как подросток, какой она и была, сходя с ума от счастья, блаженно не ведая, что для клана Гизов этот день был сладким завершением бесконечных лет ожидания ее помолвки. Однако не исключено, что она все прекрасно понимала, и именно ее гордость как члена семьи Гизов заставляла руку дрожать и плясать по странице
[231]
[7 Hay Fleming, pp. 491–492.]
.
После венчания состоялся свадебный обед и бал, затем празднества и танцы, представления и маски. Гостям показали роскошный спектакль с шестью механическими кораблями, у руля которых стояли настоящие моряки. Символизм был абсолютно прозрачен. Франко-британская империя короля Генриха начинается с завоевания французами Британии «без убийств и войны». Получив Марию, королеву Шотландии, дофин поведет шотландские войска против английского врага. Через Марию даже английский трон в один прекрасный день перейдет в руки Франции. Больше чем любой корабль, сделанный из дерева и папье-маше, сама Мария, телом и короной, являлась боевым кораблем империи
[232]
[Discours du grand et magnifi que triomphe Cii v°.]
.