Страница 299 из 312
Почитание Елизаветы не завершилось ее похоронами. В каждой церкви Мадрида в течение девяти дней служили заупокойные мессы. Филипп удалился в монастырь Сан-Херонимо в центре города вместе со своим исповедником и Руем Гомесом. Там он горевал в основном в одиночестве, слушая мессу дважды в день
[841]
[Freer, Vol. 2, p. 367.]
.
Писатели заострили свои перья. Печатники набирали тексты, смазывали шрифты чернилами и опускали прессы. Подобно королевской свадьбе, смерть королевы, разумеется, была поводом для государственной пропаганды. Брошюры, в которых излагалось официальное описание похорон Елизаветы, наводнили книжные лавки Мадрида. В переводах на французский, итальянский и латынь – языки добропорядочных католиков – тонкие дешевые брошюры хлынули за границы Испании, распространяя историю о достойной подражания кончине Католической королевы.
Франция создаст собственные хроники. Напечатанный в Париже через год после ее смерти труд «Памятник самой великой и могущественной, самой католической принцессе мадам Елизавете Французской, королеве Испании» превозносил Елизавету на несколькиз языках: французском и испанском, а также на почитаемых древнееврейском, греческом и латинском, как будто королева Испании преодолевала все границы, античные и современные. Она была «дочерью, сестрой и женой королей», писал поэт Антуан де Баиф. «Бальзам милосердия» и «цветок благочестия» передавался между королевствами как «залог мира и священного союза». Другой поэт, взяв более мрачный тон, писал о том, что смерть «забрала ее в расцвете молодости». Другие стихотворения, написанные от лица Елизаветы – распространенный художественный прием в XVI веке, – пытались постичь, почему она ушла. «Я хотела присоединиться к моему небесному супругу», – говорилось в одном сонете, как будто Елизавета отвечала из могилы. Теперь она будет вступаться перед другим королем, ее Господином и Спасителем, за свою смертную семью на земле. «Я молю Всемогущего Бога даровать Победу и Мир» королевствам супруга и брата, пострадавшим от гражданской войны и почти «лишенным всякой надежды». Она ушла, чтобы всех спасти
[842]
[Amezúa y Mayo, ed., Vol. 3:2, np; Tumbeau f Biv v°]
.
Другие люди скорбели наедине с собой, выражая свою печаль в стихах, которыми делились только с близкими друзьями. Брантом написал одну такую эпитафию. Он всегда восхищался Елизаветой, отмечая, как добра она была к нему, как доброжелательна и щедра, когда он исполнял свою службу в Испании. Стихи Брантома опубликовали только после его смерти.
Под сим мраморным камнем лежит Елизавета Французская.
Она когда-то была королевой Испании и Королевой мира,
Христианской и католической. Своей красотой
Она служила всем нам. Теперь, когда ее благородные останки
Лежат, увядая под землей,
Нам остались только нечестие, горе и война
[843]
[Amezúa y Mayo, ed., Vol. 3:2, p. 495.]
.
Брантом отчаивался от того, что предвещала ее смерть.
В день кончины Елизаветы, сев за письмо к Екатерине, Фуркево отдавал себе отчет в том, сколь ответственна его миссия. Слова, которые он сейчас положит на бумагу, будут иметь огромное значение. Он старался быть мягким, понимая жестокость своего сообщения. Однако Фуркево оставался почтительным слугой Екатерины. Даже сообщая самые худшие известия, какие только можно себе представить, он пытался быть полезным королеве-матери.
Последние слова Елизаветы, написал посол Екатерине, предназначались не супругу, но матери. Когда Фуркево подошел к постели умирающей королевы, Елизавета открыла глаза. «Она вдруг узнала меня и сказала: «Монсеньор посол, вы видите меня в минуту, когда я покидаю этот несчастный мир ради более радостного королевства, где надеюсь быть с Господом в вечной славе. Умоляю вас попросить королеву, мою мать, и короля, моего брата, снести мою смерть со смирением и утешиться, зная, что я рада – больше, чем от всего другого в этом мире – идти к Создателю, где надеюсь послужить им лучше. Я буду молить Господа за них, за моих братьев и сестру, чтобы Он еще больше хранил их под Своей святой защитой
[844]
[Елизавета сказала «сестру», в единственном числе, имея в виду Марго. Ее сестра Клод была жива и благополучна, но она уже вышла замуж и жила отдельно с собственными детьми. Елизавета трогательно думала о младших, которые нуждались в защите Господа и руководстве Екатерины.]
. Пожалуйста, прошу вас, от моего имени скажите им, что нужно искоренить ересь в их королевстве. Я молюсь сейчас и всегда буду молить Господа указать им путь. Пусть они стойко перенесут мою смерть и знают, что я рада умереть»
[845]
[Fourquevaux, Vol. 1, pp. 384–386.]
.
В свой последний час Елизавета оставалась связанной с двумя королевствами. Фуркево рассказал яркую историю дочерней любви и преданности. Таковы были последние слова Королевы мира, Католической королевы Испании, которая сочетала привязанность к супругу с преданностью матери.
Со временем часть письма Фуркево станет известна миру. Официальные панегирики заимствовали фрагменты его речи, рассказывая историю достойной подражания кончины Елизаветы Валуа. Однако посол писал, помня только о Екатерине. Он рассказал историю Елизаветы в том виде, в котором королева Екатерина хотела бы, чтобы ее услышали все. Историю, какой ее хотела услышать Екатерина как мать, чтобы она смогла продолжить исполнять долг королевы. Это была последняя услуга французского посла им обеим – матери и дочери: прощальный подарок Фуркево.