Страница 246 из 312
Таким образом и Екатерина, и кардинал оказались полностью не готовы к тому, что произошло далее. 9 сентября, во время первого заседания и в присутствии королевской семьи, принцев крови, шести кардиналов, сорока шести епископов, десятков богословов и специалистов по церковному праву Беза потряс всех красноречием. Затем он еще раз подтвердил, что кальвинисты верят в Пресуществление. Однако –
однако
– «мы говорим, что Его тело так же далеко находится от хлеба и вина, как небеса от земли»
[547]
[Carroll, Martyrs, p. 151.]
. Иисус присутствует духовно, а не физически.
Возгласы «Кощунство!» подчеркивали шиканье епископов. В углу зала Гаспар де Колиньи обхватил голову руками. Сморщенный, немощный, семидесятидвухлетний кардинал Турнон зарыдал и затрясся от ужаса. Как могла королева-мать позволить «столь ужасное богохульство в присутствии короля?» Екатерина бросилась заверять его, что она и ее сын будут жить и умрут в католической вере
[548]
[Carroll, Martyrs, p. 151.]
.
Это было ошибкой со стороны кальвинистов, столь же грубой, как и та, что привела к Делу о листовках почти 30 лет назад при короле Франциске I. Промах Безы предопределил исход встречи в Пуасси. Екатерина постаралась сократить количество выступлений сначала до двенадцати с каждой стороны, протестантской и католической, затем до пяти. Кардинал Лотарингский, желая обойти вопрос о Пресуществлении, произнес пламенную речь с упором на экуменистские детали католичества, лютеранства и греческого православия (подчеркнуто не касаясь кальвинизма), чтобы доказать, что компромисс между разными христианскими конфессиями по-прежнему возможен. Он старательно делал шаг навстречу Безу, побуждая его принять лютеранскую точку зрения на Пресуществление в Евхаристии. Разве Беза не мог согласиться, по крайней мере, на эту трактовку? Однако Беза разочаровал кардинала. Как стойкий защитник своего вероисповедания, он отказался пойти на компромисс по вопросу о Пресуществлении
[549]
[Carroll, Martyrs, p. 152. Кардинал, как обращает внимание Кэрролл, лелеял стратегический замысел: сойдясь на золотой середине (примирении фракций), он рассчитывал привлечь к себе людей умеренных взглядов и либо убедить их вернуться к католичеству, либо определить новую особую французскую позицию, которая приведет к объединенной Французской церкви.]
.
Потянулись недели дискуссий. 13 октября 1561 года, после целого месяца разговоров, собрание распустили, не решив ни единого вопроса. Расстроенный кардинал Лотарингский уехал в свои имения и провел остаток года в подготовке к Тридентскому собору. В сентябре 1562 года он отправился в Италию. В Тренте, в атмосфере Итальянских Альп, кардинал еще раз попытался выступить за осторожность и компромисс, однако не нашел понимания у итальянских и испанских священников. Оказавшись в одиночестве, он не видел другого пути, как только согласовать свои убеждения с Римской церковью. Когда кардинал вернулся во Францию, его взгляды уже утвердились, и все мысли об улаживании разногласий совершенно улетучились
[550]
[Кэрролл сделал великолепный анализ усилий кардинала Лотарингского по достижению компромисса, совершенно отличный от традиционных католических воззрений. См. в Martyrs, рр.127–159.]
.
Екатерина не сложила оружия. Она никак не хотела признавать, что протестанты и католики заняли твердые позиции не только из личного соперничества и гордыни, но и из-за искренней веры, что их путь единственно возможный. Альтернатива компромиссу пугала Екатерину: она не могла допустить, что на ее глазах может разразиться гражданская война, когда король Карл еще не достиг совершеннолетия.
Но в королевстве война в некотором роде уже шла. Напряжение достигало предела. Царил вигилантизм – преследования без суда и закона. Массами приходили сообщения о зверствах католиков и иконоборчестве протестантов. На юге страны, где протестантство распространилось сильнее, было особенно неспокойно. В ноябре, всего через месяц после дискуссии в Пуасси, несколько католических священников организовали в городке Каор нападение на дом местного аристократа, где протестанты собрались на проповедь. Были убиты 50 гугенотов, а после резни католики подожгли дом и выволокли на улицу тела погибших, из которых еще текла кровь
[551]
[Гравюру Тортореля и Периссена на тему резни в Каоре см. в: Benedict.]
.
Католики рассказывали истории о злодеяниях протестантов, жаловались короне и публиковали эти истории в брошюрах и дешевых книжках. Гугеноты не только убивали католиков, но также уродовали церкви и оскверняли таинства – для католиков подобные преступления равнялись убийству. В одном католическом донесении сообщалось, что гугеноты в местной церкви напали на священника в дни Рождественских праздников, растоптали гостии, разбили в церкви окна и алтарь, украли украшения и реликвии. Потом, размахивая мечами, гугеноты прошли маршем по городу и кричали «Евангелие, Евангелие! Где идолопоклонники-паписты?» Обвиненные протестанты не соглашались, утверждая, что их спровоцировали. Во время их молитвенного собрания соседи католики бросали в них камни и непрерывно звонили в церковные колокола, чтобы помешать протестантскому богослужению.
Насилие со стороны протестантов только провоцировало католиков. А жестокость католиков никак не останавливала распространение Реформации. Напротив, французские аристократы массово переходили в новую веру – даже те, кто должным образом служил прежним королям Генриху II и Франциску II
[552]
[Сообщения католиков и протестантов см. в: Diefendorf, The Saint-Bartholomew’s Day Massacre, pp. 61–67.]
. По мнению Екатерины, только улаживанием разногласий корона могла охладить эмоции. Лишь религиозная терпимость могла снизить накал страстей и восстановить порядок королевской власти.
Терпимость
в XVI столетии отнюдь не была равна одобрению. Она не означала, что убеждения одного человека так же истинны, как взгляды другого. Она просто означала, что вы допускаете чьи-то убеждения или обряды, потому что не можете их изменить, пока эти взгляды не игнорируют в корне и не ограничивают ваши собственные взгляды. Терпимость как политический курс поддерживали умеренные политики, которые стремились избежать ярости слепой приверженности церковной доктрине. Екатерина обращалась ко многим из них летом и осенью 1561 года, особенно к своему канцлеру Мишелю де Лопиталю, который помогал ей организовывать прения в Пуасси.