Страница 231 из 312
В течение долгих месяцев заключения Мария отчаялась вернуться на престол. Она потеряла надежду на иностранную помощь. В марте ей удалось пронести в свою камеру перо и бумагу, и ночью она наскребла на клочках бумаги умоляющие письма. Из крепости письма вынесли люди влюбленного Джорджа Дугласа. Одно из первых писем Мария написала Екатерине Медичи. «Заклинаю вас, пожалейте меня, – умоляла она, заверяя в собственной преданности. – Теперь я совершенно уверена, что только силой меня можно освободить». Если бы Екатерина прислала французские войска, «я не сомневаюсь, что многие мои подданные присоединятся к ним; но без французов они боятся силы мятежников и не решаются на самостоятельные действия».
Тем не менее, она подозревала Францию в двойной игре. В марте Мария узнала, что Карл IX и Екатерина пошли на сделку с французскими протестантами, которые снова восстали под предводительством принца де Конде и Гаспара де Колиньи: в обмен на мир французская корона больше не будет отстаивать интересы шотландской королевы. «Я не могу в это поверить, – написала тогда Мария, – кроме Господа, я возлагаю все свои надежды только на вас». Теперь же, оказавшись на свободе в замке Ниддри в мае 1568 года, Мария Стюарт больше не рассчитывала на французскую поддержку
[779]
[Mumby, The Fall, pp. 319–320; Labanoff, ed., Vol. 2, pp. 64–69.]
.
Ненадолго она поверила, что может победить без помощи Франции. За 11 славных дней со времени ее побега шотландские сторонники Марии сплотились, собрав армию в 6000 человек, и торжественно заявили, что свергнут регента лорда Джеймса. 13 мая армия Марии схватилась с силами мятежников при Лэнгсайде, южнее Глазго. Хотя и уступая в численности, стратег лорд Джеймс и его войска быстро взяли верх. С близлежащего холма Мария своими глазами наблюдала кровавое побоище. Бежав до завершения сражения, она галопом проскакала на юг почти сотню миль до побережья. Королева остановилась, только добравшись до селения Дандреннан на берегу залива Солуэй.
Мария снова оказалась в неопределенности. Ее соратники в Дандреннане советовали не доверять Англии. Лучше ехать во Францию, где у Марии еще есть друзья и родственники, где ее ждут утешение бабушки и совет кардинала Лотарингского. Или, может, в Испанию, где Филипп II, возможно, согласится сражаться за ее корону.
Поехать во Францию: это всегда было самой заветной мечтой Марии Стюарт. Однако она не могла забыть, как сильно волновалась королева Елизавета, когда ее арестовали, какие огромные усилия прилагал Трокмортон, чтобы обеспечить ее освобождение. Пока Мария томилась в Лохливене, королева Елизавета прислала драгоценный камень как символ обещания помочь и напоминание об их дружбе как сестер-королев. Мария полагала, что должна теперь довериться этим обещаниям. Из всех ошибок в течение правления и после это неоправданное доверие окажется самым роковым.
В Дандреннане 15 мая она взывала к состраданию английской королевы, аппелировала к их родству и «сестринству». Прошло меньше двух недель после ее побега из Лохливенского замка. «Теперь меня изгоняют из моего королевства, – писала Мария Елизавете. – И поставили в такие обстоятельства, что после Бога я могу надеяться только на ваше великодушие. Поэтому умоляю вас, дражайшая сестра, чтобы меня сопроводили к вам, и я могла бы познакомить вас со всеми моими обстоятельствами». Больше, чем когда-либо, она желала встретиться с английской королевой хотя бы для того, чтобы объясниться.
Прежде чем вручить письмо курьеру, Мария приписала последнюю строчку. «Чтобы напомнить вам о причинах, почему я вынуждена обращаться к Англии, посылаю королеве этот памятный подарок, драгоценный камень, обещавший дружбу и поддержку» – тот самый бриллиант, который Елизавета отправила Марии в Лохливен. Каким-то образом в суматохе побега и подготовки к войне Мария сумела сохранить подарок Елизаветы
[780]
[Mumby, The Fall, p. 329.]
.
На следующий день, 16 мая, Мария и ее спутники сели в небольшую рыбацкую лодку и переплыли через залив Солуэй в графство Камберленд на северо-западе Англии.
Отчасти Мария была права: Елизавета Тюдор хотела сражаться за нее до определенных пределов. Пока Марию надежно держали в башне, королева Елизавета считала возможным наказывать шотландских подданных за их неповиновение. Она могла позволить себе решительный протест и негодование – по принципиальным соображениям: Мария была ее родственницей и правящей королевой, к тому же, подобно Филиппу II, Елизавета Тюдор считала, что восстание имеет свойство распространяться. Как говорила Елизавета Екатерине Медичи, государи должны поддерживать друг друга; угроза Марии была угрозой всем правителям в каждом уголке земли. Разумеется, какое-то улаживание разногласий Марии с ее подданными было возможно.
Екатерина получила письмо, раскрывающее смятение королевы Елизаветы, в октябре 1567 года, через несколько месяцев после того, как Марию впервые поместили под стражу в Лохливене. Однако Екатерина прекрасно умела читать между строк. Елизавета писала не только из сочувствия Марии Стюарт, но и из злорадства. Только в предыдущем месяце Екатерина Медичи и Карл IX едва избежали собственного государственного переворота: в сентябре протестанты пытались похитить их, пока королевский двор находился в Мо – небольшом городе к северо-востоку от Парижа. Екатерине удалось расстроить план злоумышленников, и Карл потребовал, чтобы гугеноты лично отчитались за свои действия. Те не решились выступить. Следующая гражданская война казалась неминуемой
[781]
[«Сюрприз в Мо», как назвали инцидент, стал результатом недоверия и внутри Франции, и между соперничающими королевствами. Летом 1567 года король Филипп II отправил герцога Альбу во Фландрию, чтобы подавить протестантское выступление – «Восстание в Нидерландах». Когда войска Альбы шли по Испанской дороге вдоль границы с Францией, Карл IX и Екатерина опасались испанского вторжения и отправили к границе 6000 швейцарских наемников, чтобы защитить Францию от теоретической испанской агрессии. Однако гугеноты испугались, что французская корона планирует атаковать французских протестантов. «Сюрприз в Мо» стал упреждающим ударом против короны.]
.
И теперь Елизавета злорадствовала: если бы только Карл имел столь же благонравных подданных, как ее собственные! Они «преданы мне так, как я могу желать… Я всегда сочувствую государям, которые имеют причины гневаться», – писала Елизавета королеве-матери
[782]
[Mumby, The Fall, p. 316.]