Страница 219 из 312
В раннем детстве Якова Мария уделяла огромное внимание здоровью и безопасности мальчика, его няням и обустройству детской. Однако она не могла дать своему сыну той неутомимой заботы, какой одаряла своих детей Екатерина Медичи при «маленьком дворе». Мария не обладала роскошью мирного королевства, как не могла и поручить управление страной другим людям. Времени у нее тоже не оказалось: события вскоре начали развиваться с неистовой скоростью, разделяя мать и ребенка. Позже, когда у нее появилось время обратиться к воспоминаниям, ее привязанность к этому потерянному ребенку, силой отнятому у нее вместе с короной и королевством, смогла расцвести. Их объединила опасность, по ее мнению, более серьезная, чем любая веревка. «Я родила его, – написала она леди Леннокс в 1570 году, когда мальчику было четыре года. – Бог знает, с какой опасностью для него и для меня»
[698]
[Strickland, p. 424.]
.
Пока Яков не станет почти взрослым, Мария не поймет, что он не чувствует к ней ничего похожего на тепло сыновьей привязанности. Сама она воспитывалась в объятиях исключительно преданной семьи де Гизов и росла вместе с французскими королевскими детьми, которые наслаждались родительской любовью, и потому считала привязанность сына делом естественным. Однако ее любовь к собственной отсутствовавшей матери заботливо взращивали бабушка Антуанетта и кардинал Лотарингский. В Якове никто не поощрял подобных семейных чувств. Воспитываемый врагами Марии маленький мальчик редко будет получать ее подарки и почти не станет отвечать на ее письма. Наставники будут учить Якова презирать свою мать. Только став взрослым, после смерти Марии, он, наконец, сформирует к ней нечто напоминающее бесстрастное уважение. Но даже об этом нельзя говорить с полной уверенностью.
Однако при его рождении Мария связывала с пухлым и «красивым ребенком» все свои мечты. «Это сын, который, я надеюсь, первым объединит два королевства Шотландии и Англии!» – объявила она, как говорят, в день его рождения. Горели праздничные костры, стреляли пушки Эдинбургского замка, а «лорды, дворяне и простые люди собрались в соборе святого Жиля, чтобы возблагодарить Господа за честь иметь наследника своего королевства». Мария еще болела. После мучительных схваток и родов она восстанавливалась медленно, оставаясь в постели 15 дней. Боли в наполнившейся молоком груди были такими сильными, что она отменила аудиенции для послов, которые пришли поздравить ее. Однако, когда она смотрела на своего младенца, Мария чувствовала определенное утешение. Она была уверена, что ребенок поможет ей восстановить отношения с Францией; она ждала, что Мовиссьер скоро прибудет с поздравлениями. К тому же ее ребенок был мальчиком – Господь по-прежнему оказывал ей милость. Филиппу II Мария написала, что «находит утешение от своих забот в сыне, которого дал мне Бог»
[699]
[Herries, p. 70; Teulet, ed., Papiers d’état, Vol. 2, p. 245; Melville, p. 77; Nau, ed. Stevenson, p. 27. CSP Scotland, Vol. 2, 24 June 1566, #400.]
.
Тем не менее, появление наследника не разрешило текущих осложнений. Она выполнила главный долг королевы, но ее протестантские лорды продолжали противиться ей. Папский нунций и его католическое золото задержались во Франции: их появлению в Шотландии препятствовали протестантские аристократы, угрожавшие убить посланника Рима, если он ступит на шотландскую землю. Мария досадовала от новых осложнений и теряла надежду получить деньги. Что касается Дарнли, то Мария не могла забыть предательства супруга. Ее гнев уже прорвался в день рождения Якова, притворный семейный мир рассеялся. «Этот сын зачат тобой и только тобой!» – заявила она Дарнли с горечью, когда он пришел впервые посмотреть на ребенка. По словам очевидца, Дарнли покраснел
[700]
[Herries, p. 79; Chéruel, p. 48.]
.
Публичная брань не могла смутить его. Всю осень Дарнли продолжать держать в заложниках репутацию королевы. Эксцентричный и импульсивный, он пристрастился нырять абсолютно нагим и долго плавать в ближайших озерах – волнующая активность для времени, когда немногие умели плавать, а королевский Совет считал это занятие чрезмерно опасным. Дарнли хвастался обширными планами. Он вторгнется в Англию! Отплывет в направлении Корнуолла и захватит острова Силли! Осадит крепость Скарборо! Супруг королевы стал мстительным и коварным. В конце сентября, жалуясь, что она не уделяет ему внимания, что у него нет никакой власти, что все лорды бросили его, Дарнли пригрозил оставить королеву Шотландии, чтобы «посмотреть другие земли». В сущности, он объявлял о раздельной жизни. Его заявление потрясло Марию; помимо гнева на его неблагодарность она испугалась неминуемого скандала. Отъезд супруга королевы, конечно, вызовет неприятные толки в Шотландии и Европе, оскорбляющие шотландское королевство, брак королевы и лично Марию.
Дарнли собрал дорожные сундуки и подготовил корабль. «Adieu, Мадам, – сказал Дарнли, – вы долго не увидите моего лица». Только вмешательство французского посла, напомнившего Дарнли, что отъезд поставит под сомнение его собственную честь, убедило молодого человека остаться
[701]
[Teulet, ed., Papiers d’Etat, Vol. 2, pp. 139–146.]
.
Той осенью Мария обнаружила, что ее супруг написал королю Филиппу Испанскому и королю Карлу Французскому, обвиняя Марию в пренебрежении католической верой. Теперь короны Европы имели эти письма в своем распоряжении. Филибер дю Крок, недавно назначенный французский посол, несколько раз слышал, как Мария говорила: «Я бы хотела умереть»
[702]
[Hay Fleming, p. 142.]
[703]
[До этого Франция не имела постоянного посла в Шотландии. В интересах поддержания возобновленного Старого союза, особенно учитывая последние проблемы Шотландии, Екатерина решила создать постоянное посольство, а с ним и прямую связь с шотландским королевством. Дю Крок станет важным свидетелем свержения Марии Стюарт.]
Ее желание почти исполнилось. Здоровье Марии стало ухудшаться, как всегда происходило при сильном стрессе, снова появилась давно знакомая боль в правом боку. В октябре, отправившись в Джедборо, чтобы присутствовать на открытии суда, она сильно заболела, по всей видимости, у нее открылась язва. «Острая боль в боку сопровождалась частой кровавой рвотой, – писал один очевидец. – Несколько раз она теряла сознание, так что не могла говорить по три-четыре часа»
[704]
[Edmund Hay in Nau, ed. Stevenson, cxliii.]