Страница 204 из 312
Предполагаемую встречу Екатерины с Филиппом едва ли можно назвать свежей идеей. Монархи устраивали личные встречи друг с другом и раньше, их соперничество официально откладывалось на несколько недель. Наилучшим местом для таких встреч считались границы между государствами. Встреча на границе означала, что ни один из монархов не имеет преимущества, находясь у себя дома. К тому же в приграничных районах меньше ощущается присутствие королевской власти, исходящей из столицы королевства. Это делает земли близ границ нестабильными и опасными: неслучайно король Генрих VIII Английский боялся восстания в северных землях, граничащих с Шотландией. Эти земли демонстративно оставались католическими перед лицом новой Англиканской церкви. Точно так же неслучайно, что французские гугеноты создавали свои бастионы на юге Франции, вдали от консервативного Парижа. Однако та же приграничная природа делала границы королевств местом, где можно отбросить старые взгляды и оставить хотя бы на время застарелую враждебность. Там можно было проанализировать, что делать, не уступая друг другу ни пяди земли.
Самая известная из таких приграничных встреч состоялась в 1520 году между Франциском I Французским и Генрихом VIII Английским на огромном поле в Пикардии, на полпути между городом Ардр на самой северной оконечности Франции и Кале, тогда находившемся в руках англичан. Короли были молоды: Екатерина Арагонская еще была обожаемой женой Генриха VIII, даже тень Анны Болейн не виднелась на горизонте; Клод, беременная жена Франциска I, была еще жива. Дружеские улыбки маскировали лютое соперничество и грандиозные эго. Рабочие заранее разровняли поле, чтобы лагеря королей оказались на одном уровне. (английский кардинал Вулси, организовывавший это событие, почти в буквальном смысле слова сдвинул горы.) На всех поверхностях сверкало столько золотой ткани, что эту встречу окрестили «Полем золотой парчи». Роскошь поражала всех. Но за кулисами дипломатия ничего не достигла.
Конечно, не все желаемые встречи между монархами действительно происходили, особенно на Британских островах. В 1562 году переговоры Марии Стюарт Шотландской и Елизаветы Тюдор, которых Мария жаждала всеми сердцем и душой, рухнули еще до начала.
Несмотря на свою досаду – или, может быть, именно из-за нее, – Мария отправилась в поездку по стране. С момента возвращения в Шотландию она практически полностью сосредоточилась на установлении дружеских отношений с королевой Елизаветой и еще не видела своего королевства. Мария выступила в направлении северных озер в окрестностях Инвернесса. Присутствовавший в кортеже Рэндольф отметил, что путешествие было ужасным: «утомительным» и «тягостным». В Старом Абердине он с трудом написал жалобное письмо Уильяму Сесилу. Поездка становилась нескончаемой, погода стояла сырая и холодная. Еда оказалась дорогой, к тому же ее трудно было достать. Даже колосья в полях выглядели чахлыми и промокшими. Рэндольф не сомневался, что они «никогда не созреют»
[620]
[CSP Foreign, Elizabeth, Vol. 5, 31 August 1562, #554.]
.
Невзирая на муки, Мария твердо решила показать себя своим подданным. В Абердине ее разочарование отменой встречи снова напомнило о себе. Примерно в трех милях по пути находился дом графа Хантли, один из «самых прекрасных в стране», хорошее место для размещения королевской свиты. Однако Мария была подозрительна. Хантли, хоть и католик, никогда не оказывал серьезной поддержки ее матери Марии де Гиз, и, к раздражению Марии Стюарт, не одобрял ее встречи с королевой-протестанткой Елизаветой. Теперь он порождал другие признаки неотвратимого бунта, вызывающие подозрения. Когда она вызвала его в Абердин, графа сопровождали полторы тысячи солдат, а не сотня, как приказывала королева. Вскоре Мария получила сообщение, что сын Хантли проигнорировал приказ явиться в Стирлинг. К тому же, когда она приехала в Инвернесс, намереваясь остановиться в замке Хантли, охрана отказалась впустить ее без разрешения хозяина. Такое неповиновение граничило с изменой.
Мария пришла в ярость. Собрав лояльных местных жителей, она заставила замок капитулировать и приказала повесить капитана замкового гарнизона. Когда тело повисло на веревке, Рэндольф посмотрел на шотландскую королеву: она провела все эти действия с поразительным хладнокровием, даже своеобразным удовольствием. «Заверяю вас, я никогда не видел ее более оживленной, она ни на миг не испугалась, – писал он Сесилу, – я никогда не думал, что в ней есть то, что я увидел». Рэндольф привык видеть Марию сидящей в зале Совета за рукоделием; он не знал, что она способна на применение силы
[621]
[Hay Fleming, pp. 74–75.]
. Миловидная королева таила в себе больше, чем он ожидал: беспощадность и, возмжно, некоторое непостоянство.
Мария подтвердила свою верховную власть и доказала, что она не потерпит даже намека на бунт, даже от единоверца-католика. Мария радовалась подтверждению своей силы. Однако Елизавета Тюдор вскоре заставила ее сосредоточиться. Когда Мария вернулась в Эдинбург в октябре, ее ожидало письмо, написанное собственной рукой английской королевы. Елизавета пространно объясняла, почему отложила их встречу. Она описала злодеяния французов, «погребения в воде», «четвертования», «удушения беременных женщин» с рыдающими детьми на руках. Все знали, что одной из причин были гнусные деяния герцога де Гиза в Васси. «На что надеяться гостям, когда в доме столько жестокости?» – вопрошала Елизавета. Какая дружба может расцветать между хозяевами, если слуги воюют?
[622]
[Pollen, ed., 76. Елизавета использует французское слово «famille». И в английском, и во французском языках слово «семья» означает двор, включая в это понятие слуг и всех, кто живет под защитой и на средства хозяина. Используя это слово, Елизавета явно намеренно намекает на родство между Марией Стюарт и Гизами.]
Сомнения английской королевы держались долго. Не имело значения, насколько часто Мария клялась в сестринских и дружеских чувствах – Елизавета оставалась предельно осторожной. Несмотря на обещания отложить встречу только на год, Елизавета так никогда и не выполнила его. Мария еще несколько раз пыталась организовать переговоры, но Елизавета упрямо не соглашалась на встречу. С каждым отказом Мария остро ощущала собственное бессилие.
Там, где Мария Стюарт потерпела поражение, Екатерина Медичи старалась преуспеть. Надеясь, что ее собственная поездка по Франции добавит необходимых чувств для предполагаемой встречи с Филиппом II, она, тем не менее, подстраховалась на случай, если он окажется упрямым.