Страница 182 из 312
В те последние церемониальные дни во дворце Сен-Жермен-ан-Ле французский двор осыпал Марию подарками. Она взяла все эти подарки с собой вместе с другими памятными вещами французского детства – ароматическими шариками, сборниками стихов, вышивками и нитками жемчуга, подаренными Екатериной. Немногие подарки были столь же трогательными, как элегия Пьера де Ронсара, написанная в ее честь. Без Марии, писал Ронсар, Франция как портрет, лишенный красок, словно кольцо, из которого вынули «драгоценную жемчужину». Из всех французских поэтов Мария предпочитала именно Ронсара. В последующие годы, тоскуя по дому, Мария обычно читала его стихи и заливалась слезами
[506]
[Большинство свидетельств того времени об отъезде Марии противоречит друг другу. Хей Флеминг описывает варианты, в том числе и по поводу кораблей: Hay Fleming, р., 249; Ruble, Jeunesse, p. 42; Brantôme, ed. Lala
.
Ее флот поднял якоря в полдень. До конца дня все оставались на палубах, пока корабли выходили в открытое море. Среди придворных, отправившихся в Шотландию, был и Брантом. Впоследствии он будет вспоминать, как наблюдал за Марией. Она сидела на палубе и отказывалась уходить в свою каюту. Корабль медленно отходил от берега, паруса наполнял слабый ветер, а она оставалась возле руля, вглядываясь в береговую линию. Потом отшатнулась. «Прощай, Франция! – рыдала она. – Прощай!» Мария просидела там около пяти часов.
Тем вечером она почти не ела, и в ту ночь почти не спала. Когда она отказалась уходить в свою каюту, фрейлины сообща соорудили для нее постель на палубе. Свернувшись под одеялами, Мария попросила рулевого разбудить ее на рассвете, если еще будет виден французский берег. Проснувшись следующим утром, она увидела вдали узкую полоску земли. Ветер ослаб, отказываясь нести их дальше в море. «Судьба благоволила ей», – сказал Брантом, однако это был жестокий подарок. Когда в конце концов ветер усилился, унося корабль от берега, она снова зарыдала: «Adieu, Франция! Все кончено. Adieu, Франция! Думаю, я больше никогда не увижу тебя»
[507]
[Guy, My Heart, p. 127; Brantôme, ed. Lala
.
Эти слова оказались пророческими. Мария больше не увидела королевства своего детства. Вернуться во Францию останется ее самым страстным желанием, которое будет определять ее решения все последующие годы. Для Марии Франция была не местом на земле, а состоянием души. Там она нашла убежище от детских опасностей; любящую семью, которая ее баловала; придворных, которые расхваливали ее; королей, ценивших ее, как замковый камень своих имперских грез. Мария будет держаться изо всех сил, постоянно переписываясь с Гизами и бабушкой, хотя почти все ее письма к Антуанетте утеряны. Множество раз за последующие годы, особенно во время глубоких кризисов, Мария будет говорить, что больше всего на свете хочет уехать и жить с бабушкой во Франции. Она очень скучала по Антуанетте и хотела домой
[508]
[Созданный Брантомом образ 18-летней Марии, которая смотрит назад на Францию, когда ветер уносит ее в Шотландию, выглядит настолько идеальной метафорой следующей главы ее жизни, что кажется, будто он ее выдумал. Государственный корабль действительно шел под парусами, а Мария, хоть и стояла возле руля, оставалась просто пассажиркой, тоскующей о том, что когда-то имела во Франции.]
.
Когда поднялся ветер, корабли Марии взяли курс на порт Лейт немного севернее Эдинбурга. Если 13 лет назад Мария преодолевала волны Ирландского моря 16 дней, и большую часть свиты мучила морская болезнь, то возвращение потребовало по сути легкой прогулки через пролив Ла-Манш. Корабли быстро обошли Нидерланды, а потом проследовали вдоль восточного побережья Англии – всего пять дней. 19 августа в шесть часов утра корабли медленно вошли в Лейт; в это же время начал подниматься густой туман. Французы, во всем способные усмотреть предзнаменование, посчитали, что дымка сулит дурное. Годы спустя кальвинистский проповедник Джон Нокс повторил сходное мнение, не скрывая злобы по отношению к молодой женщине. «Солнца не было видно два дня до и два дня после» приезда Марии, – писал Нокс. – Господь послал нам предостережение; но увы, люди были слепы»
[509]
[Brantôme, ed. Lala
.
Туман как будто отражал душевное состояние Марии. Она не видела шотландское королевство с пяти лет. Сердце Марии упало, когда она увидела лошадей и повозки, ее ожидавшие. Корабль пришел слишком быстро; прием в Лейте готовился наспех. «Это не великолепие, это не условия, это не те прекрасные французские лошади, к которым я привыкла», – жаловалась она по словам Брантома. Вечером, когда она уже поселилась в аббатстве Холируд, под ее окнами собрались крестьяне. Они играли на скрипках и пели псалмы, стараясь выразить ей свое почтение. Джон Нокс позже говорил, что Марии понравились музыканты, однако Брантом жаловался, что они прискорбно фальшивили. Даже десятилетия спустя католик Брантом не мог скрыть своего презрения к шотландцам, как и сострадания к Марии, вернувшейся на свою землю еретиков и дикарей
[510]
[Brantôme, ed. Lala
.
Через несколько лет пойдут слухи, что незадолго до отъезда Марии из Франции Екатерина Медичи заставила Гизов делать выбор. Они могли организовать брак Марии в конкурирующем королевстве или выбрать интересы Франции. В итоге, как истинные французы, они «предпочли процветание Франции выгоде своей племянницы». Согласно одному историку, когда в последние свои дни во Франции Мария спросила у герцога Гиза совета по поводу ее следующего замужества, герцог не ответил, сказав только, что «не может знать, какие шаги ей подходят больше»
[511]
[Gachard, Don Carlos, pp. 162–163, n. 2.]
.
Конечно, де Гизы продолжали писать ей, но Мария чувствовала их сдержанность. Она вернулась в Шотландию сиротой. В отличие от Елизаветы Валуа, у нее не было матери, чтобы «держать ее за руку», как делала Антуанетта все прежние годы, когда Мария только приехала во Францию. К тому же ее бремя отличалось от тягот Елизаветы Валуа. Что если бы Марии досталось, как Елизавете, быть женой могущественного короля без обязанностей править самостоятельно? Если бы дальновидный политик Мария де Гиз была жива, возможно, Мария вообще никогда не вернулась бы в Шотландию, выбрав династический брак и жизнь консорта – жизнь, которая прекрасно ей подходила. Или по крайней мере Мария де Гиз продолжила бы поддерживать дочь советами, оставаясь в тени, пока Мария не войдет в новую роль полностью.