Страница 176 из 312
. Они оба любили искусство. Дон Карлос к тому времени уже собрал внушительную коллекцию картин, и он тоже восхищался творчеством Софонисбы. У Елизаветы хватало политических причин поддерживать дружеские отношения с инфантом, хотя бы чтобы угодить матери, жаждавшей его брака с Марго. Тем не менее, попытки Елизаветы поддержать юношу были совершенно искренними. Она нравилась ему, он нравился ей. «Он проявляет исключительную привязанность к королеве», – писала мадам де Винье
[477]
[Paris, ed., Négociations, p. 460. Софонисба, судя по всему, в течение 1560-х годов написала несколько портретов дона Карлоса, однако немногие из них дошли до нас. Коул анализирует документ, который имеет отношение к портрету дона Карлоса кисти Софонисбы, написанный в 1567 году, см. стр. 126.]
.
В своих письмах Екатерине Елизавета ни разу не упоминает о хромоте или горбатой спине Карлоса, не рассуждает о неприятных чертах его личности, но откровенно беспокоится о нем. После падения дона Карлоса в Алькале в 1561 году, угрожавшего его жизни, Елизавета и принцесса Хуана провели несколько бессонных ночей, рыдая и молясь о его выздоровлении. Елизавета тогда написала Екатерине несколько писем, полных отчаяния
[478]
[В 1561 году после особенно сильного приступа лихорадки Филипп отправил сына выздоравливать в Алькала-де-Энарес, небольшую живописную деревеньку на берегу реки Энарес примерно в 20 милях от Мадрида. Там, как считал Филипп, его сын сможет восстановиться на свежем воздухе и приняться наконец за учебу. Несколько месяцев мальчик прилежно сидел за книгами. Однако в следующем году он упал с лестницы и сильно ударился затылком о деревянную дверь. Рана быстро воспалилась. Больше недели Карлос бредил, заражение распространилось, вызвав нагноение глаз, и проникло в шею и пошло вниз, парализовав руку. Доктора – включая прославленного Везалия – применяли банки, промывания, массажи, мочегонные средства и кровопускание. Вызвали мавританского врача, который был популярным у местных жителей, но все напрасно. Спустя 21 день врачи отчаялись. Однако каким-то чудом, земным или божественным, дон Карлос начал выздоравливать после того, как местные жители принесли мощи местного святого Диего де Алькала, францисканского монаха XV века. Доставив мощи во дворец, они подняли их к постели мальчика. То приходя в сознание, то теряя его, слепой от гноя дон Карлос нащупал их единственной здоровой рукой и прикоснулся. Впоследствии он будет приписывать этому святому спасение своей жизни. Однако брат Диего не мог исцелить его душу. После того падения приступы ярости у Карлоса только усилились.]
. Дон Карлос одаривал ее драгоценностями и хорошим отношением
[479]
[Письма Елизаветы и французского посла Екатерине Медичи см. в: Paris, ed., Négociations, pp. 888–890; Gachard, pp. 147, 154.]
. «Он был ужасного мнения о всех женщинах, особенно о знатных дамах, считая, что они лицемерны и не верны в любви, а тайно ведут себя даже хуже простолюдинок», – писал Брантом
[480]
[Brantôme, ed. Lala
. Однако Дон Карлос никогда не говорил ничего подобного о Елизавете.
Тем не менее, друзья не всегда были полностью откровенны друг с другом.
Портрет Марго, который Екатерина отправила Елизавете, пришел вместе с другим портретом. Историки не знают, кто был изображен на нем; в письмах матери и дочери нет на этот счет даже намека. Портреты прибыли в Испанию в первые дни февраля 1561 года, когда Елизавета только выздоравливала от ветрянки. Она поставила их в своей комнате. Однажды, посещая подругу, принцесса Хуана назвала эти портреты «самыми прекрасными в мире». Ей особенно понравился портрет маленькой Марго. Тут, как будто нарочно, объявили визит принца.
«Он тоже посмотрел на портреты, – через несколько дней написала Елизавета матери, – и со смехом повторил мне три или четыре раза: Mas hermosa es la pequegna» (маленькая прелестнее). Правда, портрет очень милый, я согласилась с ним, что он прекрасно написан. А мадам де Клермон сказала ему, что она была бы очень хорошей женой. Он засмеялся и ничего не ответил»
[481]
[Paris, ed., Négociations, p. 805. Я оставила испанскую орфографию такой, какова она в оригинальном письме. О неизвестном портрете см. в: Stoddart, pp. 323–324 and n. 2. Некоторые историки допускают, что второй портрет был неудачным портретом Марии Стюарт, который Екатерина специально прислала, чтобы отговорить дона Карлоса от брака с ней.]
.
Что означал его смех, Елизавета сказать не могла. Возможно, его смех служил хорошим предзнаменованием; может быть, неловкому принцу действительно понравилась Марго, и он просто не знал, как об этом сказать. Однако Елизавета чувствовала: наверняка у дона Карлоса была и другая причина для веселья. Весьма вероятно, он смеялся над ней и Екатериной, потому что мысли принца уже развернулись к шотландской королеве.