Страница 163 из 312
В марте, когда интриги против Марии Стюарт возобновились, Екатерина наконец назначила день отъезда мадам де Клермон. Фрейлина, по-видимому, не осознавала степени враждебности испанцев в ее отношении и не допускала возможности, что Екатерина решит забрать ее домой. Екатерина приказала Елизавете сделать вид, что она ничего не знала. «На днях ко мне пришла мадам де Клермон, – призналась Лиможу страдающая от чувства вины Елизавета. – Она заставила поклясться, что я ничего не знаю о ее отъезде, и вы тоже. И поскольку я испугалась, что она заболеет, если я откажусь… Я поклялась, по крайней мере, что вы мне ничего не говорили, и уверяла, что вы ничего не знали. Я заверила ее, что спрошу вас, как совершенно невиновного»
[494]
[Мадам де Клермон страдала, узнав о своем отъезде, считая, что она подвела Екатерину. Епископ Лиможский попросил Екатерину убедить Клермон в своем расположении к ней; Елизавета тоже просила Екатерину хорошо относиться к мадам де Клермон. Ясно, что все трое беспокоились, что Екатерина накажет мадам де Клермон, когда она вернется во Францию.]
. Однако впоследствии Елизавета, вероятно, сожалела, что солгала. Когда мадам де Клермон навсегда покинула Испанию, Елизавета очень по ней скучала. «Не могу вам выразить, как мне грустно потерять такую хорошую компанию», – написала она Екатерине. Екатерина осторожно объяснила, почему мадам де Клермон пришлось уехать: «Чтобы твой супруг не думал, что я использую ее в качестве шпионки». Тем не менее, она по-прежнему ожидала от Елизаветы полного послушания
[495]
[Paris, ed., Négociations, p. 840; Amezúa y Mayo, Vol. 3:1, pp. 27, 36.]
.
В представлении Екатерины все было просто. Королева-мать рассчитывала на абсолютное, почти механическое послушание и безграничное доверие Елизаветы. Ни разу она не дала своей дочери возможности подвергнуть сомнению ее решения, например, спросить, не принесет ли брак Марии Стюарт и дона Карлоса пользу Испании, королевству, которым Елизавета теперь должна была править как королева-консорт, или может ли этот брак действительно повлиять на религиозные дела Франции. Екатерина вела себя так, будто Елизавета была продолжением ее собственной воли: там, в Испании, ей следовало служить Екатерине так, как Екатерина считает нужным.
Похоже, королева-мать никогда не думала, что ее интриги могут подвергнуть Елизавету опасности. Она не испытывала опасений, обращаясь к Елизавете с просьбой интриговать против ее мужа, использовать дружбу с Хуаной, которая, несомненно, была неотъемлемой частью счастья Елизаветы в Испании. Точно так же Екатерина не испытывала угрызений совести, когда просила Елизавету мешать браку, который бы устроил и дона Карлоса, нового друга Елизаветы, и зятя, и старинную подругу Марию Стюарт, которую Елизавета по-прежнему называла сестрой и к которой Екатерина когда-то относилась как к дочери. В немногочисленных письмах того периода, которые Екатерина написала открыто, а не шифром, она не выказала ни тени сострадания к скорбящей женщине. Ход мыслей Екатерины был ясен и прост: если Елизавета была продолжением самой Екатерины, то Мария всей душой принадлежала де Гизам.
«Она как всегда раболепствует передо мной, – писала язвительная Екатерина о Марии в марте того года, – но у меня нет сомнений по поводу ее истинных намерений»
[496]
[Paris, ed., Négociations, pp. 818–819.]
.
Екатерина была уверена, что дружбой можно пожертвовать, если того требует политика. Как только не стало Франциска II, связь Екатерины с Марией прервалась. Однако кровные узы – узы, связывающие мать с ребенком или, по крайней мере, ребенка с матерью – остаются неразрывными, они крепче брачной клятвы.
За предыдущие 18 месяцев Екатерина отправила Елизавете несметное количество писем и подарков. Теперь ее глубокая любовь к Елизавете, надежная привязанность к Франции и семье поддержит Екатерину в политических делах, когда она нуждается в этом больше всего. Елизавета – принцесса Франции: разве она не обязана помогать родному королевству? Когда тревога Екатерины усилилась, в ее письмах появились немного другие ноты: Елизавета должна действовать ради своей матери. Вероятно, она считала, что только такой поворот побудит Елизавету делать то, что нужно. Или, возможно, для Екатерины ее собственная власть и благополучие Франции были неотделимы друг от друга.
Если бы во Франции царил мир, Екатерина, наверное, не искала бы опоры в Елизавете с таким безрассудством. Однако обстоятельства сложились так, как сложились, и в понимании Екатерины она не могла себе позволить оставить Елизавету в покое.
Пришла весна 1561 года. Екатерина получала тревожные и пугающие доклады: усилия Елизаветы не приносят заметных успехов, а брачные планы Марии Стюарт, похоже, быстро продвигаются. Лимож занимался расшифровкой закодированных писем, перехваченных у французского монаха, который (как подозревал посол) приехал в Испанию с поручением от Гизов «расстраивать некоторые свадьбы и организовывать другие». Письма касаются «вышеупомянутого
господина
», говорил он
[497]
[Paris, ed., Négociations, p. 825.]
. Что еще хуже, Елизавета сообщала, что Филипп холоден к идее брака инфанта с Марго. Хотя он и похвалил портрет девочки, но в последующие месяцы не проявлял никакого интереса к младшей Валуа.
В мае Екатерина положила на письменный стол лист бумаги кремового цвета и обмакнула в чернильницу перо. Паникуя и теряя голову, она придумала еще один вариант обрубить перспективы Марии Стюарт: если принцесса Хуана не поддержит Марго, возможно, Елизавета убедит принцессу, свою новую подругу и золовку, саму выйти за дона Карлоса.
И снова Екатерина наставляла Елизавету, что конкретно следует говорить.
«Мадам, моя дочь, я прочла твое письмо относительно свадьбы королевы твоей сестры и принца
[498]
[Екатерина тоже продолжала называть Марию Стюарт сестрой Елизаветы.]