Страница 123 из 312
Она никогда не называла себя регентом. И не просила Парижский парламент предоставить ей этот титул. Екатерина знала, что ей как женщине скромность может сыграть на руку. Немногие взялись бы утверждать, что она стремится к власти для себя, если она никогда не требовала титула. Она лишь трудилась как «правительница королевства» только для сохранения Франции и власти ее сына – бескорыстный поступок любящей матери
[428]
[Knecht, Catherine de’ Medici, pp. 72–73.]
. Тем не менее с первого дня Карла IX на французском троне Екатерина по сути была регентом.
Когда завершилось первое заседание королевского совета, кардинал Лотарингский взял печать короля Франциска и разломил ее на две части, символизируя окончание правления Франциска. Повернувшись к Екатерине, он вложил ей в руки новую печать короля Карла. Эта королевская печать теперь появится на каждом королевском документе, на каждом эдикте, на каждом патенте.
Кто владел печатью, тот держал ключи от королевства. Теперь печать принадлежала Екатерине.
Впрочем, если Екатерина считала, что передача власти пройдет гладко, когда королевский совет официально одобрит ее кандидатуру, то она ошиблась. Еще несколько месяцев во власти царил беспорядок.
В конце декабря депутаты Генеральных Штатов в Орлеане нехотя одобрили правительство Екатерины
[429]
[Генеральные Штаты (Estates-General) – совещательный орган, созываемый и распускаемый французским королем. В него входили представители трех сословий (estates) – аристократии, духовенства и народа. Хотя Генеральные штаты не имели полномочий принимать законы, их могли собирать, чтобы обсудить с короной государственные дела.]
. Однако, когда Генеральные Штаты собрались в Париже через три месяца после смерти Франциска, депутаты попытались отменить предыдущее решение. На этот раз в составе преобладали гугеноты и умеренные; они стремились изгнать де Гизов от двора, реорганизовать королевский совет, а роль Екатерины сократить до «опеки над личностью короля и других ее сыновей», то есть фактически до уровня няньки. Регентом они желали поставить Антуана де Бурбона. Перспектива получить протестантского регента породила волнения в рядах нового королевского совета. Герцог де Гиз и его заклятый враг Анн де Монморанси парадоксальным образом объединились, создав объединенный фронт во имя католической веры
[430]
[Гиз и Монморанси объединились с третьим тайным советником маршалом Сент-Андре, чтобы создать католическую триаду. Их стали называть «Триумвиратом».]
. Открыто они выступали против нарастающей угрозы протестантства в правительстве, но помимо этого они также пытались подорвать власть Екатерины. Гиз и его приверженцы начали распространять слухи, что Екатерина «меняет веру».
Более чем когда-либо Екатерина нуждалась в поддержке своей дочери. «Мадам моя дочь, ты поняла из предыдущего письма, какую боль они причиняют мне», – писала она Елизавете. В письме измученной Екатерины мысли скачут, почерк отражает ее отчаяние
[431]
[Paris, ed., Négociations, p. 831]
. Хотя Екатерина старалась создать образ холодного спокойствия, она была полностью разбита. Сражаясь с правительством, она не снимала глубочайший траур. Франциск II был ее королем, но также ее сыном, ее первенцем.
«Господь забрал у меня твоего отца, – нацарапала она в другом письме, 7 декабря, всего через два дня после смерти Франциска. – И не удовлетворившись этим, Он забрал твоего брата, которого я любила, как ты знаешь. Он оставил меня с тремя маленькими мальчиками в совершенно разобщенном королевстве. У меня нет ни единого надежного человека, который не имел бы своих тайных планов. Пусть я стану примером для тебя, любовь моя… чтобы ты не забыла вверить себя Господу. Поскольку, когда Ему будет угодно, Он может поставить тебя в такое же положение, в каком оказалась я. А мне лучше умереть, чем видеть тебя в такой ситуации, боюсь, ты не сможешь вынести боль, которую я испытываю. Я держусь только с Божьей помощью».
Убитая горем, страшась за Карла, она предавалась воспоминаниям. «Вверяйся Господу, – писала Екатерина Елизавете, – потому что когда-то ты видела меня такой же довольной, как ты сейчас. Я заботилась только о том, чтобы король твой отец любил меня так же сильно, как я его»
[432]
[Lettres, Vol. 1, p. 568. Екатерина упоминает только «трех маленьких сыновей». Она не вспоминает о младшей дочери, Маргарите, но безопасность королевства не зависела от безопасности и здоровья Маргариты. Этот факт обращает на себя внимание: как бы искренна ни была Екатерина, она писала политическое письмо.]
. Когда-то она была почти счастлива. Однако судьба – или Бог – теперь изменили все.
Конечно, Екатерина преодолела свое горе – как почти всегда. Двенадцать дней спустя она восстановилась достаточно, чтобы написать Елизавете более взвешенное письмо, скрывая некоторые закулисные дела.
«Мадам, дочь моя, я была так измучена вчера, когда писала тебе… что не смогла сказать, чего очень желала бы, чтобы ты сделала для твоего брата, который теперь король, и для нашего королевства. Я отправляю гонца к послу, чтобы сказать тебе, дочь моя, m’amye, что, поскольку ты нас любишь, ты должна постараться побудить короля твоего супруга сохранить ту доброжелательность, которую он чувствовал к твоему отцу и [старшему] брату, как и расположение, которое он выказывал в частности мне. Заверь его, что пока я жива, он будет видеть от нас только дружбу и глубокое понимание, и что я взращу короля моего сына в такой же дружбе. Он также должен знать, что в данный момент власть и управление нашим королевством лежат на мне. И даже если рядом со мной есть король Наварры (поскольку законы Франции требуют, чтобы при малолетстве короля рядом с его матерью были принцы крови), [твой супруг] может быть уверен в моих словах, потому что король Наварры полностью покорен мне и следует только моим приказам»
[433]
[Lettres, Vol. 1, pp. 568–569.]
.
Екатерина опять облекала политику в материнскую любовь: если Елизавета любит мать, она распространит историю материнской любви Екатерины.