Страница 108 из 312
. С того самого момента, как Елизавета покинула Францию, Екатерина начала писать своей дочери, посылала письмо за письмом и до конца жизни Елизаветы не переставала писать.
Екатерина Медичи обладала ценным талантом: она знала, что сказать, когда и кому. Этот ее талант приводил в неистовство обе стороны религиозного конфликта. Противники считали ее лицемеркой, почитатели полагали, что она дипломатична. Екатерина использовала свое умение убеждать и в письмах, ее голос как будто звучал с бумаги. Иногда читатель слышал голос матери, иной раз голос друга. И в любом случае с ним говорила королева – повелительная и обычно (хоть и не всегда) уверенная в себе.
В своем cabinet, личной комнате в каждом из королевских дворцов, Екатерина держала письменный стол: как правило, небольшой дамский стол из прекрасно отполированного и покрытого лаком дерева со столешницей, имеющей изящный наклон, удобный для руки, пера и шеи. Если возникала необходимость – а она возникала – в ее распоряжении всегда были и столы большего размера, задвинутые в углы комнат и залов. Для поездок имелись маленькие переносные столики, поскольку в переписке никогда не случалось перерывов. У Екатерины были пачки бумаги, сотни перьев и, скорее всего, десятки перочинных ножичков, чтобы соскребать ошибки, но она оставляла эту работу секретарям. Не имея времени исправлять ошибки, она зачеркивала написанное или даже просто оставляла ошибку. Она уже переключалась на следующую мысль, иногда даже забывая закончить предыдущую
[342]
[Такие варианты создают определенные сложности для историка.]
.
За годы с первых письменных опытов в монастыре Мурате Екатерина создала целое сообщество по переписке. У нее были сотни корреспондентов, которые узнавали ее печать, ее неповторимую подпись. Она писала самые разнообразные письма: официальные и бытовые, гневные и ласковые, благодарственные и уведомительные, семье и друзьям. Она была не одинока: бесчисленные аристократки постоянно писали, чтобы поддерживать связи с семьей и союзниками из разных королевств. Женщины де Гизов, особенно Антуанетта де Бурбон, вели обширную переписку, и, вероятно, в собственной переписке Екатерина следовала их примеру. Однако если другие женщины писали послания сотнями, то Екатерина – тысячами. Копии ее писем доступны нам частью потому, что она была столь продуктивна, а частью – поскольку она проявляла аккуратность. Как вспоминал Брантом, Екатерина выработала привычки: она предпочитала писать в послеобеденное время и практически всегда делала копии
[343]
[Brantôme, ed. Vaucheret, p. 56.]
.
Никто не смог бы написать столько писем собственной рукой. Как многие королевские особы, Екатерина полагалась на секретарей. Они писали письма от ее имени, а она утверждала; они делали копии, она добавляла свою подпись. Однако на письма родственникам и письма особой важности Екатерина находила время и писала их сама в качестве жеста особой любви, а иногда и знака, что получателю следует хранить содержание в секрете. Первые шаги Екатерины в учебе были непоследовательными, и ее орфография всю жизнь сохраняла следы первых лет обучения в Италии. Что характерно для XVI века, пунктуация была необязательной; в письмах Екатерины редко встречаются запятые и практически нет точек. Ее почерк – широкие наклонные каракули. Собственной рукой Екатерина чаще всего писала королю Филиппу и всегда – дочери
[344]
[О письменных принадлежностях того времени и переписке между людьми, включая значение собственноручного написания см. в: Daybell, в частности pp. 43–48, 86–87.]
.
Ее письма Елизавете наполнены нежностью. Екатерина называла дочь Ma fille или m’amye – это слово невозможно перевести абсолютно точно, ближайшие аналоги, наверное, «моя любимая» или «моя самая дорогая». Она любила Елизавету, и тем не менее, с нарастанием напряженности во Франции эта любовь начала приобретать дополнительные оттенки. Настоящая бесхитростная любовь между матерью и дочерью стала роскошью, которую Екатерина не могла себе позволить. Ей была нужна помощь Елизаветы. Все письма, хотя и совершенно искренние, кроме прочего служили напоминанием Елизавете о ее родной семье: о людях, которых она любила, и о том, чем она им обязана.
Между тем, Екатерина нашла другие способы поддержать дружбу между королевствами и напомнить Елизавете о доме. Когда Елизавета приехала в Толедо, начался обмен подарками, не только между матерью и дочерью, но и между их слугами и дворами. Это были вещи, которые просто невозможно найти в Испании и которых нет во Франции. Обычно подарки представляли собой предметы роскоши, большие и маленькие: например, испанские ковры, «превосходные для Шенонсо», как написала Елизавета, когда отправляла их Екатерине. Мадам де Клермон отправляла Екатерине десятки пар перчаток. Мария Стюарт умоляла одного из секретарей Екатерины попросить епископа Лиможского прислать дамские панталоны, в деталях указав, что ей нужно: одну пару «синего цвета», а другую «малинового», «из гранадского шелка».
Иной раз подарками служили люди. Екатерина отправила своего любимого садовника построить террасу для отдыха королевской семьи в Аранхуэсе. (Бедняга умер в дороге, и в следующем письме Елизавете Екатерина пообещала прислать другого.) Несколько месяцев спустя Елизавета отправила молодую испанскую горничную на службу матери. Екатерина призналась, что очень довольна навыками молодой женщины. В другой раз Елизавета написала по просьбе одного лютниста, который пришел к ней в Толедо от герцогини Савойской. Хотя детали остаются неясными, он как-то набедокурил во Франции, что заставило его спешно покинуть королевство. Однако он тосковал по французской еде и хотел бы вернуться, как объясняла Елизавета, рекомендуя его матери как хорошего музыканта. Пожалуйста, прости его «из любви ко мне», писала она, тоже испытывая тоску по дому
[345]
[Paris, ed., Négociations, p. 461.]
.
Екатерина хотела вышить французские постельные покрывала испанским шелком. Елизавета предупредила, что это займет время. В Испании большим спросом пользовались бальзамы Екатерины для ухода за кожей, поскольку мадам де Клермон убедилась, что у испанцев нет ничего похожего. Составы Екатерины со взбитыми яичными белками и ароматами лекарственных растений успокаивали кожу и улучшали цвет лица
[346]
[О товарах, подарках и людях, которыми обменивались Испания и Франция, см. в: Paris, ed., Négociations, pp. 445–446, 509, 511, 521, 803, 854; Amezúa y Mayo ed., Vol. 3:2, p. 29.]