Страница 106 из 312
Поводья натянули, колеса перестали крутиться, кортеж остановился. Все взгляды обратились к Елизавете. Еще раз она запуталась в сложном танце статусов аристократок, которые легко усматривали обиду в любом недоразумении. Действительно, графиня Уренья была в
Испании
дамой самого высокого ранга, но мадмуазель де Монпасье и ее тетка – принцессы королевской крови во
Франции
. Кто выше кого в огромном кортеже этого бесконечного путешествия? На эти тонкие вопросы церемониала не было ни четких ответов, ни достаточно прецедентов. Какие правила в чужом королевстве – ее новом королевстве? Елизавета, которой еще не было и 14, знала только, что они имеют значение.
Ситуация сложилась неловкая, переводчик монсеньор де Лансак переводил жесткие выражения, графиня Уренья сознательно не понимала. В итоге Елизавета решила дело в пользу французских дам. Принцессы династии Бурбонов – королевские гости, а не испанские подданные, объяснила она графине с непроницаемым лицом. Графиня Уренья уступила, но ее неудовольствие не вызывало сомнений. При первой возможности корреспонденты Екатерины отправили во Францию взволнованные записки. Все знали, что испанцы педантично следуют церемониалу. Графиня принадлежала к влиятельному испанскому роду и была верным другом Дома Толедо – семьи герцога Альба. Елизавета и ее французская свита не могли себе позволить превратить графиню, или Альбу в своих врагов
[331]
[См. сообщения в: Lansac, L’Huillier и анонимного источника в: Paris, ed., dispatches Négociations, pp. 177, 185, 190.]
. Это был первый тест на дипломатичность, и Елизавета прошла его недостаточно успешно.
Такой серьезный светский промах в самом начале правления ее дочери – потенциальная нагрузка на хрупкую франко-испанскую дружбу и еще один повод беспокоиться для Екатерины.
У королевы-матери меж тем уже было слишком много поводов для беспокойства. Сын Екатерины, король Франциск, унаследовал королевство, измученное чумой и голодом после череды неурожаев. Долги королевства, и так уже тяжелые вследствие двенадцати лет войны с Испанией, только выросли. Де Гизы награждали друзей, клиентов, родственников землей и деньгами, одновременно настаивая на сокращении расходов. Они задерживали жалование королевским солдатам, распускали армии и перекладывали проценты по королевскому долгу на народ. Если кто-то жаловался, будь то солдат или дворянин, его могли наказать. Поднимались волны гнева. Принимал ли мальчик-король самостоятельные решения? Контролировал ли хоть кто-нибудь де Гизов?
При короле Франциске преследования французских протестантов усилились, кардинал и герцог де Гиз намеревались подавить новую религию до того, как она успеет укорениться. Они разрушали и жгли, как будто еретические воззрения могли развеяться, как пепел на ветру. Ересь приведет к бунту, говорили Гизы, а король Франциск так молод. Они сносили дома, которые, по сообщениям, использовались для собраний протестантов, и убеждали двор принять законы, обязывающие французских подданных осуждать протестантство под страхом смерти. Доносчиков богато награждали. Каждый, хотя бы в малом обиженный на соседей, теперь обладал возможностью объявить их еретиками. Новые законы создавали атмосферу подозрительности, мстительности и страха. Мало-помалу общественный строй ветшал
[332]
[Сходная ситуация наблюдалась в среде христиан во время Испанской инквизиции, начиная со второй половины XVI века и на всем протяжении правления Филиппа II. Доносы на личных врагов также широко распространились во время и после Варфоломеевской ночи в Париже в 1572 году. См.: Kamen, Spanish Inquisition; Perez; Heller; Carroll, p. 109.]
.
Как в Англии при Марии Тюдор, сожжения на кострах превратили религиозные гонения в публичный театр. Еще в декабре 1559 года, когда Елизавета Валуа укрывалась от рождественских снегопадов в По с королем и королевой Наварры, король Франциск отправил на костер парижского судью по имени Анн Дюбур. Дюбура арестовали летом 1559 года, незадолго до несчастного случая с Генрихом II. В присутствии короля Генриха молодой юрист осмелился предложить, чтобы суды преследовали «богохульников, прелюбодеев, лжесвидетелей и страшных распутников», а не тех, кто, не нарушая законов, «называет по имени своего господина в молитвах». Последовавшие допросы подтвердили, что Дюбур симпатизирует еретикам, но именно высказывание о прелюбодеях определило его судьбу: взбешенный Генрих решил, что молодой человек намекает на его отношения с Дианой де Пуатье
[333]
[Mémoires de Condé, Vol. 1, p. 220; Cloulas, Henri II, p. 587.]
.
Кончина Генриха II отложила казнь Дюбура, но ненадолго. Де Гизы наказали молодого юриста в назидание другим, приговорив сначала к повешению, а затем сожжению – двойная казнь за двойное преступление, ересь и изменническое оскорбление короля.
Утром 23 декабря плотники застучали молотками, строя виселицу на Гревской площади перед ратушей Отель-де-Виль в Париже. Днем двухколесная повозка ввезла на площадь Дюбура. Молодой человек, одетый лишь в изорванный халат, стоял прямо. Очевидцы могли услышать его голос, когда он запел псалмы. Реакция толпы, по всей видимости, была неоднозначной: для французских протестантов это было демонстрацией веры и актом протеста, католики же считали такое пение подтверждением еретических убеждений.
Верховые, вооруженные пиками, сдерживали толпу. В Отель-де-Виле те, кому повезло оказаться впереди, столпились у окон верхних этажей. Вся площадь заполнилась людьми.
Палач надел петлю на шею Дюбура, набросил веревку на ворот, прибитый к виселице. Молодой человек сложил руки в молитве. Веревка натянулась, ворот повернулся, и тело поднялось в воздух. Под болтающимися ногами Дюбура вязанки хвороста занялись пламенем, потрескивание огня превратилось в рев. В толпу полетели тучи пепла. На Гревской площади стоял большой деревянный крест, воздвигнутый парижскими чиновниками в знак благочестия Парижа, самого католического из французских городов. Впоследствии известная гравюра запечатлеет сцену: разгорается костер, мальчик забрался на крест, чтобы лучше видеть, в дыму покачивается тело Дюбура, и языки пламени лижут его пятки
[334]
[Benedict публикует гравюру с изображением казни работы Тортореля и Периссена, одну из 40 гравюр того времени, посвященных эпизодам религиозных войн во Франции, p. 161. Описания казни, сделанные протестантами, см. в: Mémoires de Condé, Vol. 1, p. 220 и далее.]
.