Страница 90 из 325
А дальше случилось то, ради чего я всё это затевал. Робек, отодвинув тарелку, заговорил о трубке сам.
— Я, господин Бутурлин, человек недоверчивый, — сказал он. — Меня казёнными восторгами не возьмёшь, я их за жизнь наслушался. И когда ваш домашний лекарь сунул мне свою деревяшку, я, признаться, думал похмыкать и вернуть, — он достал из кармана сюртука буковую трубку. — А нынче я с ней хожу и вам скажу вот что. Я за эту неделю у двоих больных нашёл то, чего ухом не слыхал и не услышал бы. У одного водянка в груди стоит справа. А слева чисто! Стало быть, колоть надобно справа, а не гадать. У другого сердце с перебоем, какой пальцами на жиле не поймаешь. Тридцать лет я слушал больных ухом. И сейчас начал понимать, что на самом деле эти тридцать лет я слушал вполуха.
Барон взял трубку, повертел, посмотрел в раструб на свечу.
— Дудка дудкой, — сказал он с сомнением. — И что же, всякий лекарь так сможет? Или тут особый талант надобен, как у нашего Михайлы?
— Ухо надобно и неделя привычки, — Робек забрал трубку обратно, и я отметил, как по-хозяйски он это сделал. Будто уже свыкся с ней. — Талант тут в другом, как оказалось. Додуматься надо до этого было! Оказалось-то всё очень просто. Но никто ж не догадался! Пока не появился в моей больнице господин Салтыков.
— Ну, коли так, — барон отставил чарку. — Говорите прямо, Михаил Михайлович. Кладёте вы своё имя рядом с этой дудкой? Ежели да, то я кладу деньги. Мастерская, дюжины, сотни, как Михайло расписал. Ежели нет, то и разговору конец, и допьём наливку просто как добрые люди.
Робек ответил не сразу. Он поглядел на трубку, потом на меня, потом на барона. Понятное дело. Молчит, потому что выучен иначе. Но лишь через этого человека может пойти первая трещина в старой школе.
Недавно майор Бессонов сказал, что сведёт меня с покровителем из военной академии. С важным лекарем, но пока что об этом ничего не слышно. И неизвестно ещё, удастся ли ему это сделать.
Поэтому пока что надежда только на Робека.
— Кладу, — сказал он наконец. — Но с уговором. Первое: дело вести по науке. Объяснять нужно грамотно, что мы создаём. Никаких чудодейственных дудок, никаких зазывал. Второе: первые две дюжины идут в лекарни даром, в Мариинскую и в военный госпиталь, и по ним считаем пользу на бумаге. И третье: ежели хоть раз узнаю, что вещью торгуют, как ярмарочным зельем, моё имя с неё слетает в тот же день. Таковы мои условия, господа. Не понравятся — не обижусь.
Барон напрягся. Две дюжины даром — это по его счёту были выброшенные деньги.
— Круто солите, господин Робек… Даром, стало быть, две дюжины… — и тут барон неожиданно рассмеялся. — А ведь люблю я такое! — объявил он. — Люблю, когда человек за своё имя торгуется, а не за карман. Ну, быть по-вашему. Даром так даром. Значит, скрепим договор!
Дальше вечер покатился гладко. Барон рассказывал про Очаков, а Робек, оттаяв, про Камчатку, и оба сошлись на том, что нынешняя молодёжь пороху не нюхала, при этом оба косились на меня с одинаковым стариковским ехидством. Я поддакивал и следил только, чтобы баронова чарка наполнялась реже, чем ему хотелось.
Когда Робек уехал, Пётр Кузьмич подошёл ко мне и дружески хлопнул по плечу.
— А ведь славный вечер вышел, Михайло. Славный. Дело у нас с тобой теперь настоящее. Ну, ступай спать, лекарь. Заслужил.
Превосходно! Пока всё идёт строго по моему плану. Нынче за столом сошлись деньги, имя и наука.
Главное, не дать никому сунуть мне палку в колесо…
Однако… Палку сунули уже наутро.
Я вышел со двора рано. День предстоял тугой, расписанный по часам, поэтому шагал скоро, прикидывая на ходу, с чего начать. Додумать мне не дали.
— Вот он! — грянуло через улицу. — Он самый и есть!
От угла наперерез мне двигался человек. Мастеровой, крепкий, в фартуке поверх армяка, с лицом красным и решительным, а за ним поспешали ещё двое, и у одного через плечо висел бритвенный ремень.
Цирюльники. Но не из нашей Мариинской.
Первый тут же подлетел ко мне и уставился, как на вора.
— Вы, стало быть, тот лекарь? Салтыков? Который через Фролку нашего брата уксусной науке учит?
Прохожие уже замедляли шаг, оборачивались. Дворник у соседних ворот опёрся на метлу поудобнее, готовясь глядеть представление.
— Я Салтыков. Говори толком, — повысил голос я. — Что стряслось?
— Что стряслось⁈ — он набрал полную грудь воздуху. — А то стряслось, барин, что посетитель мой из-за вас пострадал!