Страница 89 из 325
Выпроваживал я их долго. Карп Силыч успел обойти палату, показать желающим свою давно зажившую ногу и посулить, что приведёт ещё свояка с грыжей и тёщу со спиной. Я глядел им вслед и думал, что вот так оно и работает в веке, где не читают газет. Такой глашатай обходился мне даром, а стоил дороже иного жалованья.
В дверях меня перехватил Робек. Собрался по каким-то своим делам в город, но нам посчастливилось пересечься.
— До вечера, Михаил Алексеевич, — сказал он вполголоса, и в глазах его мелькнула усмешка. — Передайте хозяевам, буду как штык. Любопытно мне поглядеть на дом, где лекарей с такой радостью принимают.
На письмо Бутурлина он ответил согласием. Осталось только проследить, чтобы разговор прошёл гладко. Я близок к осуществлению своего плана как никогда. Остаётся лишь один подготовительный шаг.
Домой я воротился засветло, но отдохнуть не пришлось. У ворот меня дожидались двое, присланные Лемке. Аптекарь, добрая душа, продолжал слать мне тех, кому за прилавком помочь не мог. Всё, как мы и договаривались.
Женщина с загрудинным жжением. Но на этот раз не с сердечным, а с желудочным. Ей я расписал план питания.
А второму пациенту, мужчине с разболевшимся горлом, прописал полоскания да спокойный режим, без переохлаждений. На прощание оба оставили по пять рублей, и отказываться я не стал. Лекарю, что копит на фамильную шпагу, лишними эти деньги не будут.
Пока в доме накрывали и гладили скатерти, я поднялся к себе, достал листок и подбил наконец счёт, который всё откладывал.
Выходило вот что. От вдовьего задатка в полсотни за месяц утекло на дело двенадцать с полтиной. Серебрянику за измеритель, мастеру за трубки, Лемке за эфир и склянки. Нынешние десять от аптекарских больных дыру подлатали, и в шкатулке у меня лежало сорок семь рублей с полтиной. А Скопину к восьмому числу надлежало принести двести тридцать три.
Цифры глядели на меня с листка холодно и прямо. Даже со вторыми вдовьими пятьюдесятью выходило меньше сотни. Жалованье штатное ждать не раньше зимы, трубочное дело развернётся позже.
Дыра в сто тридцать рублей, и заткнуть её к сроку было нечем.
Тут же, будто мысли прочитав, в дверь поскрёбся слуга и подал записку. Скопин извещал сухим канцелярским слогом. Передал, что особа, коей я оказываю известные услуги, назначает следующую встречу на этой неделе, о дне и часе сообщат дополнительно.
Хорошо, что не на следующей. Я перечитал дважды и вспомнил, что восьмое число вот-вот наступит.
Стало быть, есть риск, что вторые пятьдесят рублей придут, когда срок по шпаге уже выйдет. Я сложил записку, сунул её под чернильницу и некоторое время сидел, глядя в стену. Потом запретил себе думать об этом до завтра. Нынче вечером у меня было дело, которое требовало ясной головы, и дело это стоило дороже денег.
К вечеру дом Бутурлиных стоял на ушах.
Мы ждали Робека.
С полудня печь на поварне чадила, не желая разгораться на сырых дровах, гусь не желал румяниться, Матрёна воевала с девками, и через весь этот дым величаво плыла Дарья Гавриловна, поспевая всюду разом. Барон трижды переодевался, гонял лакея за серебром и порывался проверить наливку, годна ли для гостя. Наливку я перехватил у него из-под руки лично.
— Пётр Кузьмич, вам нельзя.
— Да я для пробы!
— Вот господин Робек приедет, он вам и запишет пробу. В скорбный лист.
Барон обозвал меня душегубом и удалился поправлять шейный платок.
Робек приехал в сумерках. К встрече он принарядился. Всё же в больнице он носил чуть более скромные одежды. Однако в передней он держался так, будто зашёл в очередную свою палату, а вовсе не в дворянский дом. Оглядел, кивнул своим мыслям и молча вручил лакею шинель.
За столом повисло напряжение. Барон Бутурлин ждал совершенно другого гостя. Почтительного лекаря при знатном доме. А получил человека, который не лебезил, ел мало, пил ещё меньше и на все хозяйские рассказы о турецких походах кивал коротко, как кивают больному, когда тот отвлекает от осмотра.
Могу понять, почему между этими людьми имеется напряжение. Бутурлин — дворянин, а вот Робек таковым не является. Однако даже при этом имеет достаточно связей и власти, возможно, даже больше, чем Пётр Кузьмич.
Я сидел меж ними и думал об одном: если возникнет ссора, разнимать их придётся мне.
И грянуло как раз тогда, когда подали гуся.
— … а под Очаковом, помню, свалила меня лихорадка, — барон разошёлся, махнул рукой с вилкой. — Так полковой лекарь, дай бог ему здоровья, три дня кряду кровь мне пускал. Тем и спас! Старая школа, Михаил Михайлович, против неё не попрёшь!
— Спас вас молодой организм, — ровно сказал Робек, не поднимая глаз от тарелки. — Кровь при злой горячке пускали до вас и будут пускать после, я и сам весь век пускал, дело известное. Только вот что я вам скажу: с тех пор как ваш домашний лекарь завёлся у меня в больнице и стал ланцеты придерживать, покойников в моих палатах поубавилось. Мне бы, старику, спорить с ним, а я вместо того подсчёт начал вести… И пока получается, что ланцет проигрывает методикам Михаила Алексеевича. Хотя это ещё нужно сто раз перепроверить. Но мне его мысли нравятся.
Робеку, может, мысли мои и нравятся, но Бутурлин всё явно воспринял не в том ключе.
За столом сделалось тихо. Барон медленно багровел, и я увидел, как на виске у него, впервые за несколько дней, снова толкнулась знакомая жила.
— То есть как это… — он отложил вилку. — Вы что же, сударь, хотите сказать, что меня дурак лечил?
— Я хочу сказать, что наука меняется и будет меняться, — Робек наконец поднял глаза. — Зачем же вы переиначиваете мои слова?
А вот это и хорошо, и плохо одновременно. Вижу, что Робек мыслит близко к тому, как мыслю я. Всё равно мнение его насчёт местной медицины резко не изменить, но я всё же смог чуть до него достучаться. Мышление у него больно гибкое оказалось.
Вот только мне теперь нужно срочно вмешаться в их разговор. Иначе быть беде.
Я отхлебнул квасу, чтобы выиграть себе пару секунд на подготовку.
— Пётр Кузьмич, — взял слово я. — Михаил Михайлович. Дозвольте, я вас помирю, благо оба вы правы. В походе, на молодом полнокровии, при злой горячке кровь пустить порой и впрямь спасение, старая школа не на пустом месте стоит. А в поздних летах то же самое уже и вред пойти может. Всё дело в мере и в том, кому пускать и когда.
Робек хмыкнул. Барон побурчал, но жила на виске улеглась.
Вечер спасён. И это к лучшему.