Страница 84 из 325
Но мне нужно ещё кое-что. Кроме «оружия» не помешает взять лекарство для другого больного. Моего верного помощника, который уже давно должен получить лечение.
— Ещё мне грудного сбора, — сказал я. — Алтейного корня да мать-и-мачехи. И солодки к ним. Дворовый парень у нас кашляет, грудь застужена.
Эти травы, конечно, не смогут полноценно заменить лекарства из современности, но хроническую болезнь Гришки я смогу придержать. Ещё бы понять, откуда она у него взялась.
Я уже убедился, что на астму не похоже. Скорее бронхит обычный, необструктивный. Бронхи там не сжимаются. В чём проблема — пока что остаётся только гадать. Но позже я всё обязательно разузнаю. Достаточно того, что инфекции у него нет, уж в этом я уверен.
— Застарелый кашель? — Лемке потянулся к верхней полке. — Тогда и девясилу добавлю, он старую мокроту подымает. Пить лучше горячим, на ночь с мёдом.
— Так и назначу. И рвотного камня отпустите малость, Адам Васильевич. В больнице запас вышел, а случай всякий бывает. Сами понимаете.
Рвотным камнем называли вещество, в составе которого находится сурьма. Это яд, и таким ядом в этом веке желудки чистят. Но мне он нужен для другой цели.
— Эка невидаль, рвотный камень, — аптекарь хмыкнул и отсыпал из банки в бумажный фунтик. — Только с ним осторожно, господин Салтыков, вы и сами знаете. Мера тут всё.
— Знаю. Следить буду за мерой, как и всегда.
Теперь подходило главное. Я выждал, пока он увяжет свёртки, и заговорил предельно спокойно.
— И последнее. Помните наш уговор про хинную кору? Пора мне за неё браться. Хочу попробовать поработать над вытяжкой, — сказал я.
Лемке аж вздрогнул. Очки его блеснули.
— Над вытяжкой⁈ Наконец-то! Я уж думал, вы забыли. И что вам для неё надобно? Уж по работе с вытяжкой инструментарий одолжу. Лишь бы у вас получилось изъять чистое вещество.
— Серного эфиру мне нужно. Чистого, полфунта. Да склянок с притёртыми пробками, штуки четыре. Да воронку стеклянную, — ответил я.
Аптекарь замер с верёвочкой в руках. Брови его поползли вверх.
— Эфиру? Полфунта? — он поглядел на меня поверх очков. — Помилуйте, да на что столько? Его каплями отпускают, по гофманскому рецепту. Пять капель на сахар. Вы чего удумали?
Вот он, тонкий лёд. Теперь нужно продумывать всё предельно аккуратно. То, что я ему сейчас расскажу, правдой не является. Да, эфир в этом деле нужен, но в действительности всё куда сложнее. Думаю, мы сможем выделить с ним чистое вещество из хинной коры, но не сейчас. Потом.
А пока… придётся чуть-чуть солгать.
Я пожал плечами как мог небрежнее.
— Так-то его обычно каплями внутрь дают, знаю. Но тут другая ситуация. Эфир этот мне нужен для дела. Он тянет из коры горькое начало лучше всякого спирта. Тот берёт всё подряд: и смолу, и грязь, а эфир достанет только самую основу. А после и сам улетучится, следа за собой не оставит. И на дне склянки будет чистый осадок, как вам такое? Так мы с вами и достанем самое начало, что лихорадку гонит. Такова моя идея.
Лемке слушал меня, приоткрыв рот. Потом медленно снял очки, протёр их фартуком и надел снова.
— Улетучится и оставит осадок, — повторил он. — Господи, да ведь складно всё звучит! Спирт выпаривать морока, а этот сам уйдёт… — он вдруг заволновался, засуетился. — Так давайте вместе! У меня и посуда, и весы, и рука верная. Я вам такую баню водяную устрою…
Этого я и опасался. Работать над вытяжкой под его взглядом было нельзя, по крайней мере, в ближайшие дни. Эфир мне сейчас требовался для другого.
— Устроите, Адам Васильевич. Непременно устроите, — сказал я мягко. — Только дайте мне сперва одному попортить кору. Я ведь пока на ощупь иду. Представляете, сколько ошибок допущу? Буду лить да выливать… Не хочу перед вами позориться! Но вы не переживайте. Уж как нащупаю первый толк, сразу же к вам прибегу. И уж дальше вместе, на ваших весах всё сделаем, как надо. Мне такую работу целиком в одиночку всё равно не осилить.
Аптекарь поворчал немного. Но по лицу его я точно понял, что мой соратник польщён. Он полез в дальний шкаф, достал тёмную склянку с широким горлом, а затем стал переливать из неё вещество через воронку. Сначала отмерил на глаз, потом на весах.
— Только вот что я вам скажу, и слушайте меня внимательно, — не отрываясь от работы, заговорил Лемке. — Попомните мои слова. Эфир — вещь коварная. От огня держите подальше, вспыхивает он злее пороху. Пробку притирайте туго, он утекает сквозь всякую щель. И главное, не дышите над ним подолгу. Пары его дурманят. У меня подмастерье как-то нанюхался над бутылью, так посреди дня свалился под прилавок и заснул, насилу растолкали. Час целый спал, а после ходил шальной.
Я глядел, как тёмная жидкость наполняет склянку, и старательно держал лицо.
— Вон оно как, — хмыкнул я. — Спасибо, что упредили. Поберегусь.
Свалился и заснул, насилу растолкали. Именно так! Именно на это весь расчёт. Только знать об этом, кроме меня, покуда никому не надобно.
— Сколько я вам должен?
— Да будет вам, — Лемке замахал руками. — Уговорились же, по мелочи не платите.
— Эфир не мелочь, я цену знаю. И склянки, и воронка тоже, — я выложил на прилавок полтора рубля и накрыл ладонью его возражения. — Берите, Адам Васильевич, иначе обижусь. Наука наукой, а разорять вас я не согласен.
Он повздыхал, но деньги прибрал. Я уложил свёртки и склянки в саквояж, переложив эфир тряпицей, чтоб не бился о стекло, и откланялся. У двери Лемке окликнул меня.
— Господин Салтыков. А как назовёте вещество, коли выйдет? Додумались-то вы, значит и называть вам. А уж как рассказывать миру о нашем открытии — потом придумаем. Я почему-то верю, что вы меня не обманете.
— Вот как выйдет толк, тогда и окрестим, — улыбнулся я. — Как-нибудь по-латыни, чтоб солиднее.
Хинин. Он будет зваться хинином, и до его открытия ещё лет пятнадцать. Впрочем, теперь, пожалуй, уже меньше.
Улицы столицы сегодня были холодны от ветра.
Я перехватил саквояж поудобнее и зашагал к рынку, в кривые переулки.
До трактирных разборок у меня время ещё есть. А пока надо заняться делом куда более мирным.
В мастерской Силы Гордеича пахло всё тем же: стружкой и морёным деревом. Сам хозяин, завидев меня, вытер руки о фартук и полез под прилавок.
— А я уж заждался, барин. Лежат уже ваши трубки, готовенькие.
Он развернул холстину и выложил передо мной две трубки. Я взял одну и не сдержал улыбки.