Страница 66 из 325
— Эх, кабы прежний ревизор, — Лемке понизил голос. — Тот ходил ко мне всякий год, старичок, божий одуванчик, по-немецки разумел. Глянет одним глазом, чарку выпьет, тем и кончится. Да спровадили его на покой. А новый из Физиката молодой, ретивый, выслужиться желает. Да ещё, на грех, вышло предписание строгое, велено по всем аптекам яды смотреть особо.
— С чего это вдруг они контроль усилить решили? — поинтересовался.
— Отравился, сказывают, кто-то где-то, не то нарочно, не то сдуру. Вот сверху и взъярились. Так что идёт он ко мне не чаю попить, а искать, к чему придраться, — аптекарь всплеснул руками и чуть не сшиб свечу. — А им бумага нужна. Рецептурный журнал, такса, всё по форме, по русскому закону. А я, господин Салтыков, я ведь как веду… — он сунул мне раскрытую книгу. — Вот, глядите. Сами изучите.
Я склонился над журналом. И сразу понял, отчего аптекарь побелел. Прописи он заносил вперемешку, где по-латыни, где по-немецки, через свои сокращения, понятные ему одному. В одном месте унцию обозначил росчерком, в другом драхму на свой манер назвал. Цены местами вообще не проставлены. Для самого Лемке оно, может, и стройно. Для чужого дотошного глаза — каша.
— Ревизор за такое по головке не погладит, — заключил я.
В этом вопросе я уже разобрался. Вести бумаги я ещё в прошлой жизни умел, а касаемо местных распорядков успел поучиться в Мариинской. Опыт теперь есть.
Надо помочь Лемке. Он слишком ценный союзник, да и в целом из него выходит отличный партнёр. Потерять такого я не хочу.
— Не погладит! — простонал аптекарь. — Штраф влепит, какого мне и за полгода не выплатить. А то и аптеку на замок, до разбирательства. Дело-то своё я знаю, господин Салтыков. Латынь, снадобья, вес — тут меня не подловишь. А вот форма ихняя, казённая… — он беспомощно развёл руками. — Журнал-то я веду, да по-своему, как привык. А ревизору подавай всё по уставу, по росписи, такса выверена, всякая склянка показана. Вот тут я и плаваю. Сколько лет тут, а строгого здешнего порядку так и не одолел.
Он рухнул на табурет и обхватил голову руками. Потом вдруг встрепенулся, воровато глянул на дверь и понизил голос.
— Михайло Алексеич. А что, если… Ну, как у нас в Ревеле, бывало, делали. Сунуть ему в руку. Тихо, по-доброму. Он посмотрит сквозь пальцы, и разойдёмся миром. У меня и отложено малость. А?
О взятке речь. Это он зря задумал. Лучше его отговорить. Не знаю, как на его родине обстоят с этим дела, но тут уж точно лучше не рисковать.
— И думать забудьте, Адам Васильевич.
— Отчего же? Все так делают.
— Оттого, что вам может не повезти с этим человеком. Он же на вас и донесёт, чтобы выслужиться перед вышестоящими чинами. И вот тогда вам уж не штраф, а заключение. Нет. Этой петли я вам на шею накинуть не дам. Поступим иначе.
— Так что же делать? — пожал плечами Лемке. — Закрыться, сказаться хворым? Авось отложат.
— Хуже не придумаешь. Закрыться перед самой ревизией… Да так вы напрямую скажете, что есть у вас что скрывать. Нет, Адам Васильевич. Откупаться не станем и прятаться не станем. Мы вашего ревизора встретим бумагой. Да такой, чтоб ему и придраться было не к чему.
Аптекарь захлопал глазами.
— Да как же я за два дня всё перепишу? Набело, по всей форме, по росписи. Не одолеть мне его одному. А вы… Вам-то какой смысл мне помогать?
— Есть смысл. Вдвоём управимся, — сказал я и снял сюртук. — Латынь я хорошо знаю. Садитесь рядом. Будем спасать вашу аптеку.
Мы засели, едва Лемке запер дверь и опустил штору. Я раскрыл журнал на чистой странице и стал переписывать набело, пропись за прописью.
Лемке диктовал по своей мешанине, я переводил в строгую форму, выставлял веса правильно. Унции, драхмы, граны, верные цены — всё так, чтобы не придрались.
Дело пошло. И тут, листая его записи, я споткнулся об очередную проблему.
— Адам Васильевич, а опий вы где держите? И сулему?
— Да вон, на полке, со всеми снадобьями. А что?
— А то! — я поднялся, прошёл к полке.
И мои опасения подтвердились. Да, так и есть. Опий, ртутная соль, ещё пара склянок с опасными веществами стояли вперемешку с безобидным мелом да ромашкой.
— Это, Адам Васильевич, ревизора первым делом и взбесит. Тем более нынешнего, что за ядами и пришёл. Их по закону держат под замком и записывают в особую книгу, со счётом, сколько пришло да сколько кому отпущено. А у вас они тут всякому под руку. За одно это лавку и закроют.
Лемке посерел.
— Святые угодники! А я и не думал. У нас иначе было. А предыдущий ревизор меня и не спросил ни разу…
— Запирающийся ларь у вас есть? — я уже начал снимать банки с ядами. — Несите. Заведём особую книгу нынче же. Задним числом её не подделаешь, так хоть с нынешнего дня по правде пойдёт. А ревизору скажете, что навели порядок сами, упреждая проверку. Это вам не в укор, а в похвалу зачтётся.
До глубокой ночи мы разбирали его бардак. Я писал, пока не онемели пальцы. Лемке таскал ларь, сортировал склянки, переписывал ярлыки под мою диктовку и поминутно благодарил, мешая русские слова с немецкими.
В углу, за ситцевой занавеской, я приметил его тайную кухню. Та самая его небольшая лаборатория, в которой он проводит свои эксперименты.
Реторты, горелка, бумажки с записями, кучка истолчённой хинной коры. К ней он, видать, возвращался в редкие свободные часы.
— Всё бьётесь над своей вытяжкой? — спросил я, кивнув на занавеску.
— Бьюсь, — Лемке смущённо махнул рукой. — Чую, сидит в коре сила против лихорадки. Да куда мне! Не выходит пока что. То руки не доходят. А может, ума недостаёт.
— Вы на верном пути, помяните моё слово, — похвалил его я. — Между прочим… Если вы не против, я бы и сам поработал над этим вопросом. Подпустите, и я вам в этом деле подсоблю.
Лемке не стал отказываться. Коротко кивнул, и в тот же момент я решил, что в ближайшие дни попытаюсь потрудиться над его делом.
Почему бы и нет? С таким открытием и людей лечить будет проще, да и заплатить нам обоим за это могут.
Наконец, аптека была приведена в порядок. Лемке оглядел дело наших рук, и плечи его наконец опустились.
— Михайло Алексеич. Не знаю, как и благодарить. Пропал бы я без вас. Ей-богу бы пропал.
— После сочтёмся, — отмахнулся я, натягивая сюртук на ноющие плечи. — Ревизору отвечайте спокойно, не суетитесь, в глаза глядите. У вас всё по форме. Захочет придраться, а не к чему.
Домой я вернулся за полночь.