Страница 61 из 325
Посреди палаты, засучив рукава, орудовал Фрол. Цирюльник тёр уксусной тряпицей лавку, на которой и так уже чисто — хоть обедай! Рядом на полу были расставлены медные тазы, и в каждом мокли инструменты. Никитин жался в углу с кислой миной. Похоже, мой коллега и сам был не в восторге от происходящего.
— Михайло Алексеич! — Фрол выпрямился, сияя от гордости. — Глядите, как у нас нынче чисто! Я ведь теперь по-вашему, по-научному всё делаю. Заразу-то, её чистотой бить надо, вы сами сказывали.
Что-то у меня дурное предчувствие насчёт всего происходящего. Когда Фрол берётся за дело с этаким огнём в глазах, добра не жди.
— Похвально, Фрол, — осторожно сказал я. — А скажи-ка мне, отчего у тебя больные некормленые? Полдень на дворе.
Фрол замялся, поскрёб в затылке.
— Дак это… Посуду я всю в кипятке выварил, по-вашему. А она остыть не успела, обжигаешься. Вот и ждём, покуда простынет. С утра ждём.
Я прикрыл глаза и досчитал про себя до трёх. Старый способ, позволяющий успокоить нервы. Надо взять свои эмоции под контроль — иначе вспылю.
Ну что тут скажешь? Заставь дурака богу молиться! Вот уж воистину хорошее подтверждение пословицы.
— То есть больные у тебя с утра голодные сидят оттого, что ты посуду обеззаразил, — уточнил я. — А посуду эту теперь не взять оттого, что она горячая, так?
— Ну… да, — Фрол виновато развёл руками.
Великолепно. Я-то хотел научить его медицине, а вышло, что вручил обезьяне бритву. Чистота больным во благо ровно до той поры, покуда они от неё с голоду не валятся.
— Накорми людей сейчас же, — велел я. — Холодным, тёплым, каким хочешь. А посуду вываривай с вечера, чтоб к утру простыла. Уразумел?
— Уразумел, Михайло Алексеич! — Фрол просиял и кинулся к тазам.
Не успел я перевести дух, как из-за перегородки выглянул больной с перевязанной рукой и поманил меня, опасливо косясь на цирюльника.
— Ваше благородие, заступитесь Христа ради, — зашептал он. — Фрол-то нас купаться гоняет по три раза на дню, в студёной воде из колодца. Говорит, вы так велели, чтоб всё чисто было. Я и без того мучаюсь. Жар меня не покидает. Горю лежу, а он меня знай водой поливает. Этак и до могилы недалече…
Час от часу не легче! Я медленно обернулся к Фролу, и тот под моим взглядом начал бледнеть.
— Фрол. Больного в горячке колодезной водой окатываешь? Зачем?
— Дак чистота же, Михайло Алексеич! — цирюльник захлопал глазами и прижал к груди мокрую тряпицу. — Вы ж сами наказывали, чтоб мытый был да чистый…
Вот уж не думал, что столкнусь с такой проблемой. Изначально я полагал, что люди моим методам не станут верить. Так оно и есть, большинство не верит — и это нормально.
Но Фрол делает всё в точности до наоборот. Выполняет мои указания с излишним рвением.
— Чистота больному во благо, когда ты руки перед раной моешь да повязку свежую кладёшь, — уточнил я. — А студить человека в лихорадке значит в гроб его торопить. Ещё раз окунёшь больного в студёную воду, я тебя самого в ту лохань головой суну. И подержу. Усвоил?
— Усвоил, Михайло Алексеич, — пролепетал он и спрятал руки за спину, как нашкодивший мальчишка.
Я думал, на том и кончится. Но куда там!
— А ещё я, Михайло Алексеич, кровь нынче никому не пускал! — гордо доложил он мне вдогонку. — Вы ж сказывали, кровопускание — первейший вред. Так я ланцет вовсе припрятал. Хоть проси, хоть деньги суй — не дам кровь пустить, и весь сказ!
Вот тут я насторожился всерьёз, и в животе у меня нехорошо потянуло. Кровопускание я и впрямь полагал главным своим врагом в этом веке. И всё же изредка случались такие хвори, при которых малая кровь шла больному на пользу.
— Постой. Совсем никому не пускал?
— Ни единой душе! Купчихе вон с Мещанской отказал, как она ни молила.
Я тут же пошагал к указанной койке. Полная женщина лежала на спине, лицо багровое, дышит тяжело, коротко, а на виске бьётся вздувшаяся жила. Тронул её запястье. Пульс под пальцами скакал тугой и частый. Можно даже сказать — молотом бил! Жар шёл от её кожи, как от печки.
Грудная жаба, прикинул я. Вот-вот хватит удар. Скорее всего, у женщины развилась стенокардия. Да и давление, вероятно, подскочило под самые небеса.
Вот он, тот редкий случай, когда старое доброе кровопускание и впрямь сняло бы напор, дало бы телу передышку, поскольку иных средств под рукой нет. Ирония судьбы. Месяц я воевал с ланцетом, а нынче сам велю его достать.
— Фрол, неси ланцет. Этой — пускать. Живо.
Цирюльник уставился на меня, разинув рот.
— Так вы ж сами велели…
— Знаю, что велел. Позже с тобой это обсудим. Кровь может быть для человека и ядом и лекарством. На всех общее правило не придумаешь. Этой женщине нужно пускать, покуда удар её не свалил. А молодому майору с гнилой ногой — ни единой капли. Вот тебе и вся наука. Усвоил?
— Усвоил, — пролепетал Фрол, хватая ланцет. — Мудрёно у вас, барин. То нельзя, то можно…
— Медицина, брат, дело тонкое.
Я сам отворил купчихе вену и выпустил с полчарки тёмной густой крови, не более. Багровость с лица её сошла, дыхание мало-помалу выровнялось, жила на виске унялась. Пациентка охнула, обмякла на подушках и забормотала благодарности пополам с молитвой.
Паршивый метод. Не стал бы я им пользоваться, будь под рукой нечто иное.
Но до иного ещё дожить нужно. Есть у меня задумки, как изменить некоторые направления медицины. Но спешить с этим нельзя. Для начала нужно провести ряд экспериментов.
Фрол стоял рядом, мял в руках окровавленный ланцет и глядел на меня как-то по-новому. Помялся, потом выговорил, уставившись в пол.
— Михайло Алексеич… Вы это… Не серчайте на меня за прежнее. Я ведь поначалу чего к вам липнул? Думал, выведаю ваши хитрости лекарские да сам приторговывать стану. А вы меня осадили, банки мои с рожками отняли. Я и разозлился, дерзить вам начал. А ведь по чину мне не положено. Наказать вам меня надобно было. Эх, каюсь. Дурак был. А нынче гляжу — вы и впрямь людей с того света таскаете. Уж лучше я при вас подмастерьем буду, чем сам по себе коновалом.
Так вот в чём дело… Наконец-то всё встало на места. То-то Фрол первое время всё высматривал мои приёмы. А как смекнул, что я ему ремесло рушу да доходы рублю, так и окрысился. Хотя, вероятно, ему Штосс что-то нашептал. Неприятный разговор у нас впервые возник именно в момент, когда судьба майора решалась.
Что ж, зла на него нет смысла держать. Обычная история. Человек держится за свой кусок хлеба зубами, а кровопускание этот кусок ему до меня и давало.
Я положил ему руку на плечо.