Страница 58 из 325
— А, Михаил Алексеевич! Голубчик! — он привстал. — Наслышан, наслышан о ваших подвигах. Майора-то, говорят, с того света воротили, пулю из него достали? Весь Литейный гудит. Растёте, голубчик, растёте.
Каждый раз поражаюсь, как же быстро тут расходятся слухи. И ведь нет ни телефонов, ни интернета. А всё люди как-то узнают!
— Дело своё делаю, Силантий Поликарпович, — ответил я, садясь напротив. — А пришёл я вот зачем. Помните, сказывали вы про больного? Про того, что к обычным лекарям идти не может. Я надумал. Расскажите толком, что за человек и чем хворает. Тогда и решу окончательно.
Скопин пожевал губами, оглядел свой полуподвал. Была у него такая привычка, будто и в собственном убежище он опасался чужих ушей. Не первый раз уже такое наблюдаю.
— Что ж, — проговорил он тихо. — Кое-что скажу. Не всё. Всего пока что раскрыть нельзя. Но кое-что объясню. Чтоб вы понимали, во что встреваете.
Он наклонился ко мне через конторку.
— Особа эта… высокая. Очень высокая, Михаил Алексеевич. Куда выше, чем вы вообразить себе можете. Имени не назову, и не просите. За одно имя мне язык укоротят. А вам и того хуже. Живёт та особа взаперти, никого к себе не пускает, лица не кажет. А коли и выйдет к кому, то под вуалью густою, чтоб ни единой черты лица её не разглядеть.
— Чем же хворает? — спросил я, чувствуя, как любопытство во мне разгорается не на шутку.
Но я уже начал догадываться.
— А вот тут самое скверное, — Скопин понизил голос до шёпота. — Хворь у особы той… по лицу. Лицо ей портит, разъедает! Раньше, сказывают, красавицей она была писаной, а ныне в зеркало глянуть боится. Лекарей к ней звать нельзя. Всё разболтают, весь город прознает о её беде. А для такой особы огласка пострашнее смерти. Оттого и ищут лекаря тихого, нового, чужого в столице. Вы подходите идеально.
Вот оно что. Хворь, что разъедает лицо да требует молчания пуще могилы. Лекарю тут долго объяснять не надо. Я перебрал в уме все хвори, что уродуют человеческое лицо, и почти на всех мог бы поставить крест. Кроме одной. Той, что зовут здесь любострастной да французской болезнью. Той, о которой в приличном обществе и шёпотом-то поминать срамно. Если это она, то ясно, отчего такая таинственность. Высокая особа с французской болезнью. Да это же погибель всему роду, конец и чести, и положению, и доброму имени.
Сифилис. Скорее всего, о нём зашла речь.
— А как же мне лечить того, кого и видеть не дадут? — спросил я. — Лекарю в потёмках работать несподручно. Больного осмотреть надобно. Лицо увидеть придётся, не обессудьте.
Скопин закивал.
— Осмотрите, Михаил Алексеевич, осмотрите. Только не здесь и не у вас. За вами пришлют карету, ночью, без гербов. Повезут с занавешенными окошками, чтоб вы и сами не ведали, куда едете. Так уж заведено. Особа бережётся пуще глаза.
Вот уж не думал, что умудрюсь встрять в такую историю. В моём веке такое можно было увидеть только в каком-нибудь кино про шпионов или бандитов. А тут всё наяву.
Во что же я ввязываюсь?
— Берётесь, господин Салтыков? — Скопин впился в меня глазами. — Платят там… — он понизил голос ещё пуще и назвал сумму. — Сто пятьдесят рублей по итогу вы получите. Могу пообещать. Может, и больше — тут уж зависит от того, как хорошо отработаете.
Я едва не присвистнул. Это в пятнадцать раз больше, чем я беру с некоторых пациентов.
Рискованно. Но попытаться стоит.
— Так вы и шпагу, быть может, свою выкупить сможете, — тихо сказал Скопин, будто читая мои мысли. — Ну? Сведу вас, голубчик? Только уговор: ни единой живой душе. Ни барону, ни дружкам, ни попу на исповеди. Прознают — и обоим нам несдобровать.
Я молчал. Чутьё моё, что вело меня с первого дня в этом веке, выло в голос. Хотелось бросить всё это, отказаться. Дело казалось тёмным и пахло бедой. Высокая особа, тайна под страхом смерти, болезнь, которую в тысяча восемьсот пятом году не вылечит никто на свете, даже я.
Да, не вылечит. Я знал, чем лечат эту хворь здесь. Ртутью, что калечит больного похлеще самой болезни. И знал, что настоящее лекарство от неё придумают только через сто с лишним лет, ближе к моему веку. Будь у меня под рукой хоть толика тех снадобий! Но не было их. А были ртуть, чистота да мои знания. Кое-что я всё же мог. Загнать болезнь вглубь да вернуть особе её лицо я, пожалуй, ещё сумею. Но не более.
И всё же… Двести тридцать три рубля. Одиннадцать дней. Дедова шпага в закладе. Деваться мне некуда. А тут и деньги, и случай, какого вовек больше не сыщешь. Да и любопытство… Проклятое моё лекарское любопытство! Уже не даёт оно мне покоя.
— Берусь, — сказал я. — Сводите.
Скопин расплылся в улыбке и потёр сухие ладони.
— Вот и славно, господин Салтыков. Вот и славно. Ждите весточки на днях. Сведу вас куда надобно.
Домой я шёл затемно. И чем ближе подходил к дому, тем сильнее крепло во мне чувство, что нынче вечером переступил я какую-то черту. Назад дороги уже не будет.
Весточка от Скопина всё запаздывала, да дела не ждали. Через день после нашего разговора отправился я на Сенную, приглядеть кое-чего из припасов подешевле и заглянуть к травнику, что держал там лавку с сушёными кореньями.
Сенная площадь жила своей оглушительной жизнью. Орали разносчики, ржали лошади, пахло сеном, рыбой и горячими пирогами разом. Бабы торговались до хрипоты, мужики волокли мешки, шныряли в толпе карманники, высматривая ротозеев. В моём веке на этом самом месте раскинется станция метро и потечёт под землёй людская река. А ныне тут торговали сеном да репой. Даже и не верится, что эти места так сильно изменятся в будущем!
Я уже сторговал у травника пучок нужных кореньев, когда меня окликнули.
— Михайло! Михайло Алексеич, ты ли это⁈
Я обернулся. Голос узнал без труда.
Сквозь толпу ко мне протискивался Аркашка. Тот самый прихлебатель прежнего Михайлы, что отирался при нём по трактирам да пил за его счёт у Демута. Я-то надеялся, что отвадил его навсегда. Не тут-то было.
— Вот так встреча! — Аркашка похлопал меня по плечу. Дыхнул застарелым перегаром. Одет он был в обтрёпанный сюртук, лицо помятое, глазки так и бегали. — А я тебя обыскался, друг! Куда ж ты запропал? Ни в трактире тебя, ни в старых наших местах. Говорят, в лекаря подался, в больнице служишь? Ну и ну!
— Подался, — сухо ответил я, высвобождаясь из его объятий. — Мы с тобой уже виделись и говорили об этом. Забыл? Так чего тебе надо, Аркадий? Я тороплюсь.