Страница 55 из 325
— Вот вам и пустяк, — хмыкнул я и продолжил уже без улыбки. — Слушайте сюда, Захар Лукич. Свинец ваш в кости сидит давно, тело его обжило, в твёрдую скорлупу упрятало. Оттого годами хворь и дремала, лишь язвочка на голени не заживала. А как вы месяц назад ногу расшибли, скорлупу эту изнутри и проломило. И вся зараза, что копилась в кости двадцать лет, разом хлынула в ногу, точно плотину прорвало. Оттого нынче и жар, и гной, и антонов огонь у самого порога. Покуда свинец не вынуть, ни одна примочка не поможет. Нога так и будет гнить, хоть всю кровь из вас выпусти. А я его достану. Нынче же. Будет больно так, что белый свет адом покажется. Зато ногу вашу сохраню. Слово дворянина даю.
В палате стало тихо. Даже перо Штосса замерло над листом.
— Брешете, — выдохнул майор. Но в голосе его впервые проскользнуло хоть что-то непохожее на злость. Сквозь хрип пробилась отчаянная, цепкая надежда. Он поверил мне, хоть и боится это признать.
И это хорошо. Если у пациента есть надежда, значит, спасти его будет проще!
— Не брешу. Решайтесь, Захар Лукич. Иного пути у вас нет. Либо я нынче режу да чищу вашу рану… Что ж… Либо завтра вот этот господин, — я указал взглядом на цирюльника, — пилит по самое колено. Выбирайте, с кем остаться хотите. Но имейте в виду, что в одном из случаев останетесь без ноги.
Бессонов долго смотрел на меня. Грудь его тяжело вздымалась. А потом он откинулся на подушки и зажмурился.
— Ладно… Режьте, — выдохнул он. — Режьте! Чёрт с вами! Двадцать лет я эту дрянь в ноге таскаю, будь она проклята. Доставайте её из меня! Больше терпеть не стану. Давайте!
— Это безумие! — Штосс вскочил, перо его брызнуло чернилами. — Опомнитесь, Салтыков! Вы не лекарь, вы мясник! Без дозволения главного врача резать живого человека⁈ Я всё запишу. Каждое слово ваше, каждый промах. И час поставлю, чтоб после не отвертелись!
— Дозволение я получил, — закатывая рукава, оборвал я. — От единственного, чьё мнение имеет смысл, — я перевёл взгляд на коллегу. — Никитин! Кипяток, чистое полотно и мой футляр с инструментами. Бегом!
Никитин, белый как полотно, на миг застыл, глянул на меня круглыми глазами и кинулся вон. А Фрол попятился к двери, прижимая пилу к груди.
— Я в это не встреваю, — буркнул цирюльник. — Моё дело пилить, а не баловство ваше прикрывать. Случись чего, я ни при чём.
— Не встревать так не встревать. Да только без дела не стой, — я кивнул на дверь. — Неси водки, да побольше.
Фрол поворчал, но пилу отставил и за водкой сходил. Покуда Никитин бегал за кипятком да футляром, я не терял времени даром. Сейчас важнее ланцета было другое — то, чем я притуплю старику боль. Резать по живому, как режут здешние, под крик на всю больницу, я не привык, да и майор такого мог и не снести.
Настоящего усыпления, какое я знал в своём веке, тут не добыть ни за какие деньги. Оставалось одно, старинное да грубое: оглушить человека хмелем.
Мысль эта меня самого коробила. Нутро у майора и без того отравлено гнилью, а я туда же волью водки, добавлю печени работы, какой ей сейчас вовсе не надо. Да только выбор тут был не меж добром и худом, а меж худом и худшим. Без хмеля старик не вынесет ножа, боль и страх свалят его прямо под лезвием, и помрёт он скорее, чем от любой водки. Стало быть, вред от хмеля брал я в долг с расчётом, что после расплачусь, а вот болевой удар взыскал бы со старика всё и сразу.
Фрол принёс початый штоф. Я плеснул из него дополна в кружку, капнул туда болеутоляющей настойки, что всегда носил при себе, отмерив с оглядкой, чтоб боль приглушить, да дыхание старику не остановить. Грань тут тонкая, переступать её нельзя. И поднёс кружку к губам майора.
— Пей, Захар Лукич. Всё пей, до дна. Чем больше выпьешь, тем легче снесёшь.
Майор упрашивать себя не заставил, припал к кружке и осушил её жадными глотками. А дальше оставалось ждать. Хмель брал своё не быстро, ему нужно было время, чтоб разлиться по телу да затуманить старику голову. Я следил за майором и считал про себя. Вот веки его отяжелели, взгляд поплыл, брань на губах сменилась тяжёлым бормотанием. Зелье входило в силу. Полного бесчувствия оно не даст, на это нечего и надеяться, но самую злую боль притупит. Большего здешняя медицина дать не могла.
Никитин воротился скоро, с дымящимся тазом и моим футляром. Руки у него заметно подрагивали.
— Михайло Алексеич, — шепнул он, опуская таз, — а вдруг вас и впрямь под суд отдадут? Вы ж себя губите…
— Губил бы, кабы стоял да глядел, как старик заживо гниёт, — ответил я так же тихо. — Держите таз крепче и не дрожите. Понадобится мне твёрдая рука. А положиться тут больше не на кого. Держитесь, друг!
Никитин сглотнул, кивнул и вцепился в таз так, что костяшки побелели. Я мысленно его похвалил. Не сбежал, не бросил.
Склонился над ногой, нащупывая то место, где под кожей переливался, ходил волной гной. Вот он. Никитин уже сунул мне в руки промытый ланцет, и сталь привычно легла в ладонь.
И в этот самый миг майор захрипел.
Я вскинул голову. Лицо Бессонова на глазах из багрового сделалось землисто-серым, веки затрепетали, грудь заходила часто и неглубоко. Пальцы мои метнулись к его шее. Пульс частил, рвался, ускользал.
Зараза! Горячка разом взяла своё, тело сдавалось. Ждать, покуда хмель сморит майора целиком, было уже нельзя. Ещё минута промедления, и резать я буду уже покойника.
Времени не осталось. Ни на спор, ни на дозволения, ни на страх.
Я стиснул ланцет, выдохнул и вонзил лезвие в багровую кожу.
За спиной ахнул вбежавший с тазом Никитин. Перо Штосса застыло над листом. А я, не давая себе и мгновения на сомнение, повёл ланцет вниз, вскрывая нарыв во всю длину.
Сейчас всё и решалось. Покажись из раны густой гной, и старик будет жить, а я выиграю всё разом. Но режу я вслепую, в самой гнили, где годами тлела зараза подле кости да подле большого сосуда. И если вместо гноя ударит из-под лезвия алая кровь толчками, в такт пульсу, значит, вскрыло лезвие проточенный заразой сосуд, и герой Очакова истечёт под моими руками прежде, чем я успею кровь зажать. На глазах у троих свидетелей. И не видать мне тогда больше ни лекарского звания, ни честного имени.
И тут из-под лезвия показалась жидкость…