Страница 53 из 325
Кабинет главного лекаря оказался тесным и заваленным книгами да бумагами. За столом сидел сухощавый старик с длинным лицом и седыми, коротко стриженными волосами. Глаза у него были блёклые, северные, и глядели на меня с таким спокойным вниманием, что аж невольно захотелось вытянуться по струнке.
— Салтыков, — проговорил он негромко, без вопроса. Выговор выдавал чужестранца, но по-русски Робек говорил чисто. — Садитесь. Наслышан о вас.
Я опустился на табурет. Робек разглядывал меня молча, будто прикидывал что-то про себя.
— Мейер мне про ваше пари рассказал, — начал он. — Малокровный, которого вы печёнкой да бульоном с того света вытащили. Любопытно. Иные мои лекари за этакое леченье вас на смех подняли бы. Кашка вместо ланцета! — старик чуть усмехнулся. — Да только я на своём веку всякого навидался. Я и сам, когда от оспы прививал, слыхал от учёных мужей, что это шарлатанство и грех. А прививка возьми да спаси тех, кого эти мужи уже хоронить собирались. Так что над новым я смеяться не спешу. Покажите мне дело, и довольно с меня.
Вот как в итоге вышло! Главный лекарь, выходит, не из тех, кто мог бы меня обвинить. И это меняло очень многое.
— Я мог бы хоть нынче замолвить за вас слово в совете, — продолжал Робек. — Сверхштатный, что не боится думать своей головой, мне в больнице нужен. Да только слово главного лекаря дорогого стоит, и зря я им не бросаюсь. Прежде хочу убедиться, что вы настоящий лекарь, а не просто удачливый человек. Есть у меня для вас один больной.
— Что за больной? — поинтересовался я.
— Лежит у нас в дальней палате отставной секунд-майор Захар Лукич Бессонов. Старик гордый, нравный, всех вокруг себя переругал. Нога у него гниёт, жар третий день не спадает. А толку от нашего леченья нет. Цирюльник Фрол ему кровь пускает и банки ставит — без всякого проку. Никитин при нём как нянька мечется, а помочь не умеет. Штосс ходит, в скорбный лист что-то записывает да головой качает. Словом, все при деле, а майору всё хуже.
— И что же вы хотите от меня, Михаил Михайлович? — спросил я, хотя уже догадывался, к чему идёт разговор.
— Возьмите его себе. Целиком. Разберитесь и с хворью, и с самим майором, и со всей той братией, что вокруг него вьётся. Поставите старика на ноги, и будет вам штатное место, я первым за вас поручусь. А не сладите… — Робек развёл руками. — Что ж, значит, рано вам ещё.
Я молчал лишь мгновение. Гниющая нога, жар, нескончаемые кровопускания. Картина складывалась прескверная. Старик, которого все уже мысленно похоронили, да ещё Штосс со своим скорбным листом наготове, который только и ждёт, как майор помрёт на моих руках. Сильно это смахивало на ловушку. Но иного пути к ставке у меня не было. А за ставкой стояли и жалованье, и шпага, и твёрдая земля под ногами.
— Соглашаюсь, — сказал я.
Робек кивнул, и в блёклых его глазах мелькнуло что-то одобрительное.
— Не думал, что откажетесь. Ступайте. И вот что, Салтыков. Майор не подарок, но человек заслуженный, кровь за отечество проливал. Помните об этом.
Дальняя палата встретила меня сплошной бранью.
— Прочь! Все прочь, кровопийцы! Уморить меня вздумали⁈
На койке у стены метался грузный старик с багровым лицом и седыми бакенбардами. Над ним склонился Фрол с банкой в руке, а в ногах топтался растерянный Никитин. У окна пристроился Штосс и быстро строчил что-то в бумагах, не поднимая глаз.
— Захар Лукич, да угомонитесь вы! — уговаривал цирюльник, тыча банкой. — Дурную кровь спустить надобно, оттого и жар у вас.
— Я тебе спущу! Я тебе самому кровь спущу, цирюльня окаянная! — майор замахнулся костылём и едва не своротил табурет.
Я подошёл к койке и первым делом отвёл руку Фрола с банкой.
— Погоди-ка. Дай я гляну.
Цирюльник насупился, но банку опустил. Я откинул одеяло и едва сдержался, чтоб не поморщиться. Левая нога майора от колена и ниже раздулась, кожа на ней лоснилась и побагровела, а от старой, дурно зажившей раны на голени тянуло сладковатым гнилостным душком.
Антонов огонь стучался в дверь.
Так здесь звали гангрену, омертвение и гниение живой плоти. В моём веке с ней бились чистотой, ножом и крепкими снадобьями. А тут первейшим лекарством почитали кровопускание, отчего больные и мёрли один за другим. Старика жгло изнутри. Тело из последних сил отбивалось от заразы, что расползалась от гниющей раны, а Фрол со своими банками выпускал эти самые последние силы вон.
Снова он, мой главный враг в этом веке. Ланцет да банки.
— А вы ещё кто таков? — майор уставился на меня налитыми кровью глазами. — Молокосос! Тоже резать меня пришли? Не дамся!
— Резать вас пока что никто не собирается, — ответил я спокойно, продолжая ощупывать ногу. — А вот банки и кровопускание я отменяю. Сей же час.
В углу скрипнул стул. Штосс наконец поднял голову.
— Отменяете предписанное лечение? — переспросил он вкрадчиво, и перо его замерло над бумагой. — Извольте, извольте. Я запишу. И число поставлю, чтоб после не было промеж нас недоразумений.
Я обвёл взглядом застывшее перо Штосса, багровую ногу майора и растерянного Никитина. Все они ждали, что я оступлюсь. Что ж… Отступать было поздно. Майора предстояло вытаскивать — и из горячки, и из лап всей этой братии разом.
В итоге взялся я за этого пациента основательно. Два дня я бился за майорову ногу.
Кровь пускать я запретил, банки велел убрать, рану промывал вином да менял повязки, поил Бессонова крепким бульоном. И ждал. Ждал, когда нарыв под кожей вызреет и соберётся в одном месте, чтоб можно было выпустить его весь разом. Вскрывать недозревший гнойник — всё равно что недопечённый хлеб из печи тащить. Толку чуть, а навредить можно крепко. Тело само подсказывало срок, и я этот срок ловил. Опыта мне хватает.
Но…
Вот только времени мне никто давать не собирался.
На третье утро я вошёл в палату и сразу понял, что меня ждали. У койки майора стоял Фрол с пилою и кожаными ремнями, рядом топтался Штосс со своим вечным листом, а в дверях, мрачнее тучи, подпирал косяк сам Мейер.
Вот тебе и тихое утро.
— А, вот и наш чудо-лекарь! — процедил Штосс. — Извольте полюбоваться, господа. Третий день больной заживо гниёт, а господин Салтыков знай тряпицы меняет да бульончиком потчует. Кровь пустить — грех, банки — грех, и нож ему не люб! Чего дожидаемся, Салтыков? Покуда антонов огонь до самого сердца доползёт?
— Дожидаюсь, когда нарыв вызреет, — ответил я ровно. — Резать его нынче рано.