Страница 51 из 325
Последним, с трубкой в зубах, явился Сергей Петрович и отвесил матери поклон, подмигнув мне на ходу.
— Поздравляю, маменька. Дай вам бог здоровья да терпения с нами, грешными.
— Уж терпения ты у меня выпросил на три жизни вперёд, — отозвалась баронесса, и все рассмеялись.
Дошёл черёд и до меня. Я поднялся, чувствуя на себе взгляды всех Бутурлиных разом, и протянул Дарье Гавриловне свой свёрток.
— Примите от чистого сердца. Дом ваш приютил меня, чужого человека, и за доброту эту мне вовек не расплатиться. А покуда вот, на долгие зимние вечера.
Баронесса развернула холстину у меня на глазах, и брови её поднялись. Связка свечей легла ей на ладони, белая и ровная.
— Свечи? — она глянула на меня поверх связки, и в глазах её мелькнуло живое. — Ишь ты! А ведь верно, к зиме они на вес золота. Серёжа вон трубкой дымит, а я огарки донашиваю.
— Затем и принёс, — улыбнулся я. — Чтоб вам зимние вечера было чем освещать, не жалея огарков.
Дарья Гавриловна поджала губы, скрывая улыбку. Но я понял, что угодить мне всё же удалось.
— Хозяйственный, — проговорила она с одобрением. — Не то что балбесы мои. Спасибо, голубчик. Уважил старуху.
Каждый раз удивляюсь… Сорок пять лет! Старуха! Эх, как же всё-таки непривычно человеку из двадцать первого века слышать такое.
Но внутри у меня потеплело. За две недели в этом доме я впервые услышал от строгой баронессы доброе слово в свой адрес. Чужим в этом доме я больше себя не чувствовал.
Обед затянулся. Подавали жареного гуся с мочёными яблоками, расстегаи и кисель. Пётр Кузьмич раскраснелся от наливки и принялся вспоминать турецкую кампанию. Пока он болтал, мальчишки таскали с блюда орехи. А Анастасия, оказавшаяся подле меня, наклонилась и заговорила вполголоса.
— А правда, что вы в больнице бедняков задаром лечите, Михайло Алексеич?
— Случается, что и задаром, — ответил я. — С иного и взять-то нечего. Чаще всего так и происходит.
Она подалась ближе, разглядывая меня с тем любопытством, что я не раз уже у неё подмечал. И вдруг она чуть сморщила нос, словно учуяла что-то незнакомое.
— У вас… — Настя запнулась и качнула головой. — Нет, померещилось.
Странно. Что же она имела в виду?
Допытываться я не стал. Барышня уже отвернулась к матери. Что она там учуяла, для меня осталось загадкой.
После обеда я вышел в сени глотнуть воздуха и наткнулся на Гришку.
Он стоял посреди буфетной над лужей вишнёвой наливки, растёкшейся по полу, и сжимал в руках пустой штоф. Увидев меня, сделал такое лицо, словно настал конец света.
— Ну вот… Вот те и праздник, — простонал он. — Барин же эту наливку из самой Москвы выписывал! Понёс долить, а тут кашель окаянный накатил! Кашлянул, руки у меня дрогнули. Ох… Заругает, ой заругает! А то и со двора сгонит.
Я притворил за собой дверь буфетной.
— Тише, не голоси. Слезами наливку обратно в штоф не соберёшь. Сколько в погребе осталось?
— Дак обыкновенной вишнёвой ещё штоф непочатый. Только она ж не та, попроще! — ответил Гришка.
— А Пётр Кузьмич нынче на какой по счёту чарке?
Я спросил это неспроста. Чарка — это небольшой сосуд для выпивания крепкого алкоголя. Другими словами, я поинтересовался, сколько рюмок уже выпил наш барон.
Гришка моргнул. До него дошло, рот его расплылся в ухмылке.
— Дак… на пятой, почитай. Если не на шестой.
— Вот и неси непочатый! — посоветовал я. — Дольём в этот штоф, остатки смешаем. Барин под доброй чаркой московскую от здешней и не отличит. А коли и начнёт возмущаться, спишет на то, что наливка к концу подвыдохлась.
Гришка смотрел на меня с таким облегчением, что чуть не прослезился.
— Михайло Алексеич, барин… Да вы же меня так спасаете! А вы ему точно правду не скажете?
— Не скажу, не скажу. Тащи давай! Не сдам я тебя барону, — пообещал я, и мы оба прыснули со смеху.
Пока Гришка бегал в погреб, я затёр лужу тряпьём и поймал себя на усмешке. Был у меня в прошлой жизни санитар Степаныч, такой же пройдоха и весельчак. Тот вечно придумывал, как бы списать недостачу спирта в отделении. Всё время попадался и выкручивался. Прошло двести лет, а человеческая натура не сменилась ни на йоту. Всё те же хитрости да круговая порука маленьких людей перед грозой начальства.
Когда с наливкой было покончено и повеселевший Гришка утащил штоф к столу, я отёр руки и шагнул в коридор. И там, у окна, меня поджидала Анастасия.
Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела на меня так пристально, что я невольно замедлил шаг.
— Михайло Алексеич. Я давно хотела вас спросить, да всё не решалась.
— Спрашивайте, Анастасия Петровна.
Настя шагнула ближе. Совсем близко, так, что я уловил запах лавандовой воды от её волос. Она чуть приподняла подбородок, втянула воздух и прищурилась, будто складывала в уме трудную задачу.
— Я знаю вашу тайну, Михайло Алексеевич.