Страница 49 из 325
— Меня-то за что? Бульон свой да желтки благодарите, — он усмехнулся краем рта. — Помните, как я обозвал ваше леченье стряпнёй да кухней? Вышло всё-таки у вас всё правильно. Ошибся я. Накормили вы его. Стряпнёй подняли на ноги, — Мейер помолчал, и любопытство пересилило в нём суровость. — Вот чего я в толк не возьму. По всем книгам застойную кровь надо выпускать! На то она и застойная! Вы же её, напротив, бережёте да телу подкидываете харчей, чтоб оно новую кровь гнало. Откуда вы этакое взяли? Странно это всё. По вашему мнению кровь, выходит, вреда не несёт? И её тоже исцелять надобно?
Я ступил на тонкий лёд. Правды сказать я не мог. А лгать опытному человеку в лицо тоже не годилось. Есть обманчивое чувство. Кажется, будто тут я могу высказать правду. Поделиться опытом.
Нет!
Если выскажусь — всё испорчу. Тут я себя и угроблю, если сообщу Мейеру то, что знаю на самом деле. Придётся срезать часть правды.
— Из наблюдения мне так показалось, — ответил я осторожно. — Видел не раз, как оно выходит. Кому кровь без меры пускают, тот чахнет да гаснет. А кого кормят досыта, тот выправляется. Кровь-то ведь из пищи родится, так нас великий Гален ещё учил! Я лишь дал телу припас, а оно само со всем управилось. Никакого колдовства. Бога ради! Надеюсь, вы такого обо мне не подумали?
Мейер смотрел на меня долго, и я не разобрал, поверил он мне или нет. Потом коротко кивнул.
— Гладко стелете, — он понизил голос. — Слушайте сюда, Салтыков. Сверхштатным вы себя показали. Больных не гробите, чёрной работы не чураетесь, да и голова на плечах есть. Я бы вас при больнице оставил лекарем при деле, на жалованье. Да только не моя на то воля.
— А чья же?
— Перво-наперво главного нашего врача, Михаила Михайловича Робека. За лекаря его слово первое: как он рассудит, так тому и быть. Да только и Робек один над штатом не волен. Понесёт выше, в Опекунский совет, к господину Сабурову, а тот дотошен до бумажек, к каждой запятой цепляется. Штат, жалованье, права через обоих и проходят. И вы себе зарубите вот что: Штосс вас живьём съест. Он уже скорбные листы по вашим больным к рукам прибрал да переписывает, и в совет о вас отпишет первым же делом, дай только повод. Так что радоваться вам покуда рано.
Робек. Слышал я уже об этом человеке. Швед, из тех, что служат России вернее любого русского. Живая легенда, одним словом. И выходило, что судьба моя теперь зависела от того, сумею ли я приглянуться этой легенде. И это задачка не из простых.
Прикидывал я и насчёт денег. Жалованье штатного лекаря меня не озолотит, даже если его получу. Это уже выведал у Никитина, что оно скудное. Но это твёрдая земля под ногами вместо милостивого крова у Бутурлиных. А там, глядишь, и до дедовой шпаги доберусь. Двести тридцать три рубля никуда не делись и сами собой не растают. А со Штоссом и его бумажками я как-нибудь да управлюсь, не впервой.
— Понял вас, Карл Фёдорович, — сказал я. — За доброе слово спасибо. А со Штоссом как-нибудь да слажу.
— Поглядим, — буркнул Мейер и зашагал прочь по коридору.
Дозволения у барона я спросил тем же вечером, за чаем.
Пётр Кузьмич выслушал меня, попыхивая трубкой, и седые брови его поползли вверх.
— Ростовщика? За мой стол? — он хмыкнул и отложил трубку.
— Скопин — процентщик, — напомнил я.
— Да какая разница? Всё одно! Лишь в суммах различия. Нет уж, уволь, голубчик. Скопина этого в городе всякая собака знает, крючкотвор и кровопийца. Невместно мне его принимать, ты уж не обессудь. А тебе с ним толковать вольно. Дело твоё, ты человек свободный, прости уж за прямоту. Хочешь о делах столковаться — столкуйся, но не под моей крышей!
Я того и ждал. Барон был старого закала и сословную честь соблюдал крепко. Сажать процентщика за дворянский стол ему неприятно. Тем оно и лучше выходит. Разговор со Скопиным предстоял такой, что лишние уши при нём были вовсе ни к чему.
В четверг под вечер я отправился к нему сам.
Полуподвал Скопина был заполнен привычной кислой затхлостью, духом пыли и сургуча. Но нынче к нему примешивался запах горячего съестного. Силантий Поликарпович, против всякого своего обыкновения, накрыл стол. Выставил щи, пирог с визигой да штоф водки.
Тут я впервые услышал о традиционном русском рыбном пироге. В качестве начинки в нём используют визигу — спинную струну из позвоночника осетровых рыб. Например, из того же осетра, севрюги или белуги. Её отваривают, измельчают и смешивают с рыбой, рисом или яйцами.
Небогато, но для скряги, что трясся над каждой полушкой, это было неслыханной щедростью.
— А, Михаил Алексеевич! Заходите, заходите, дорогой, — он засуетился вокруг меня, отодвинул табурет. Его сухие руки потирали одна другую. — Не обессудьте за угощенье, чем богаты, тем и рады. Садитесь, отведайте. В ногах правды нет.
Я сел и насторожился пуще прежнего. Скопин, рассыпающийся в любезностях и мечущий на стол пироги, нравился мне куда меньше Скопина привычного, скрипучего и прижимистого. Этакое гостеприимство он передо мной расстилал неспроста. Что-то здесь не так…
Поначалу мы говорили о пустом. Он расспрашивал про больницу, про Прохора, нахваливал мою лёгкую руку. Я отвечал коротко и ждал, покуда хозяин перейдёт к делу. Не таков был Скопин, чтоб звать на щи по доброте сердечной.
Дождался. Процентщик отставил чарку, утёр губы рукавом и подался ко мне через стол.
— Ну, к делу, Михаил Алексеевич. Сказывал я вам, есть дельце. Выгодное, — голос его сделался вкрадчивым, тихим. — Завёлся у меня один клиент, купец, из богатых. И есть у того купца сынок, единственный. Тот ещё… В общем, безнадёжный у него сын! А нынче, сами ведаете, сын этот теперь — рекрутчина. Война на носу, гребут в солдаты всех подряд. Вот и трясётся отец, что заметут его чадо в полк, и сгинет парень.
Я молчал, уже смекая, к чему он клонит.
— И всего-то надобно, — тянул Скопин ласково, — чтоб учёный лекарь того парня осмотрел да бумагу выправил. Дескать, хвор он и к службе негоден. Грыжа там, грудь слабая… Вам виднее, чем его наградить! Купец за ту бумагу отсыплет щедро, не поскупится. И вам прибыток, и мне. И дитё родительское при доме останется. Чем не дело, а?
Ах вот к чему он клонит. Я опустил глаза и почувствовал нечто знакомое. Очень скверное предложение, которое слышал уже много раз. Особенно в прошлой жизни.