Страница 39 из 325
— Ну… десятка полтора, может, поболе. На то и больница! Люди мрут. Всегда так было и всегда так будет.
— А за гроб, за саван, за могильщика кто платит? Тоже ведь казна, тоже по вашей ведомости, — парировал я.
— По моей, — нехотя признал он.
— А теперь смекните. Покойник вам обходится дороже склянки вина. Гроб, отпевание, место — всё деньги! И ведь деньги выходят немалые. Поймите, я не пытаюсь с вами спорить. Просто сами прикиньте цифры. Я же тем вином, что вы мне в укор ставите, ровно эти самые гробы и отвожу. Меньше гниют раны, меньше народу мрёт от горячки, меньше вам тратиться на похороны.
— Хотите сказать… — попытался было вставить что-то он.
— Вино грош стоит, а покойник рубль. Где тут расход, а где прибыток, посчитайте на досуге, — посоветовал я.
Смотритель задумался. Принялся считать. Он был скуп, но отнюдь не глуп. Переубедить его раз и навсегда я не смогу. Разок отобьюсь, но в дальнейшем он всё равно будет заострять своё внимание на моих растратах — это уж точно.
И ведь закупать для себя вино с тканью тоже не вариант. И так без гроша в кармане живу. На днях нужно будет обдумать свой план действий. Либо дожидаться новых пациентов, либо искать ещё один источник дохода.
— Что же… Получается любопытно, — протянул он. — Ежели так глядеть… Гроб-то и впрямь недёшев нынче.
Долго же он думал!
— То-то и оно, — кивнул я. — Вы прикиньте по совести, и выйдет, что казну я вам сберегаю. Сберегаю наперёд, оттого сразу это в глаза и не бросается.
— Хитро, — хохотнул Фома Игнатьевич, и в кислом лице его впервые проступило что-то похожее на уважение. — Грамотно считаете, господин Салтыков. Не всякий лекарь так умеет. Ладно. Пишите расход на свои нужды, я пока придираться не стану. Но ежели совет спросит, я на вас сошлюсь, так и знайте. Вечно эта добродетель длиться не может. Кончайте с этим да поскорее.
— Ссылайтесь смело. Но и ваш совет я учту. Благодарю, Фома Игнатьевич, — ответил я.
Он ушёл, и я тут же сделал приятный для себя вывод: вместо врага обзавёлся ещё одним союзником. Но союзником временным. Он может в любой момент передумать — стоит держать это в уме.
Закончив с делами, я задержался в опустевшем коридоре.
Странное чувство охватывало меня всякий раз в этих стенах. Дело в том, что больницу эту я знал ещё из прошлой жизни.
Та, моя «Мариинка», была громадой. Корпуса, пристройки, флигели — всё это вырастет за двести лет вокруг самого изначального здания. А нынешняя больница кажется голой, ещё совсем молодой.
Я прошёл коридор до конца, до окна. За ним лежал пустой задний двор. А в моё время на этом самом месте стоял корпус. И там, на третьем этаже, была операционная, где я отстоял у стола не одну тысячу часов.
Интересно получается… Выходит, я единственный во всём Петербурге человек, кто может, находясь здесь, видеть разом оба времени.
Признаться, это знание меня будоражило и ещё сильнее возбуждало интерес к новому дню. Я отвернулся от окна и пошёл к выходу.
До дома Бутурлиных добрался уже в сумерках.
И едва свернул в переулок, как навстречу мне метнулась маленькая фигурка. Митя. Средний из бутурлинских мальчишек нёсся мне навстречу. Я ещё издали разглядел, что лицо у него мокрое от слёз.
— Михайло Алексеич! — выкрикнул он, задыхаясь, и вцепился мне в рукав обеими руками. — Михайло Алексеич, скорее! Помогите, умоляю!
Я присел перед ним, поймал за плечи. Мальчишку колотило, грудь ходила ходуном, слова застревали в горле вперемешку с рыданиями.
— Тихо, тихо. Отдышись. Что стряслось?
— Там… там… — он давился словами и тянул меня за рукав в сторону переулка, откуда прибежал. — Скорее, пока не поздно! Только вы и можете!
И по лицу его я понял, что мальчишка не шутит и не преувеличивает.
Стряслась какая-то большая беда.