Страница 38 из 325
— А вот послушайте! Лекари ведь обычно сыплют на глаз, по привычке, — Адам Васильевич постучал пестиком о край. — Одному отмерил в меру, другому втрое больше, чем надо. В итоге оба остались недовольны! Один не вылечился, другого наизнанку вывернуло. Так к чему я это, сударь… Вы только не подумайте, что я безумец какой-то. Попробуйте понять, как я мыслю. Кажется мне, будто что в хинной коре сидит некая сила! Само вещество, что и лечит человека. Вот добыть бы его чистым, отдельно от всей этой трухи. Чтоб всякий раз одна и та же доля взвешивалась. И не было бы тогда никакого гадания!
Чёрт меня раздери…
У меня аж что-то ёкнуло в груди, пока я слушал монолог Адама Васильевича.
Старик, сам того не ведая, нащупывал то, что однажды перевернёт всю медицину. Действующее вещество. Не просто трава, кора или корень, а то, что находится в его основе.
Выделить из коры чистый хинин, а из других компонентов иные чистые вещества — и кончится навсегда весь этот подбор доз на глазок. Появятся обыкновенные лекарственные средства.
До этого остаётся не так уж и долго. Годы, но не века. Это я знаю твёрдо, потому что в моём веке имена тех, кто это сделает, были на слуху у любого студента. А тут передо мной стоит живой человек и тянется к тем же открытиям.
— Дело вы затеяли великое, Адам Васильевич, — искренне сказал я.
Аптекарь вскинул на меня глаза, и в них впервые мелькнуло что-то живое, не торговое.
— Великое? — переспросил он. — Я полагал, вы скажете иначе. Мне-то все обычно твердят, мол, чудит старый Лемке! Толчёт свои порошки заместо того, чтоб торговать лучше. А вы вот говорите — дело великое!
— Потому что так и есть. Добудете из коры чистую силу — вам всякий лекарь спасибо скажет. И я буду первым, кто это сделает. Более того, — я выдержал паузу. — Я с радостью помогу вам в этом деле.
Он долго молчал. Было заметно, как в Лемке борются привычная осторожность и в то же время радость от того, что нашёлся человек, который его понял.
— Чудной вы лекарь, господин Салтыков, — произнёс он наконец. — Иные ваши собратья надо мной смеются, а вы вон как заговорили, — он протянул мне руку через прилавок. — Что ж… По рукам, стало быть. Шлите больных. И я вас помнить буду. Быть может, мы ещё вернёмся к этому разговору.
Я вышел из лавки в хорошем расположении духа.
Союз этот стоил дороже, чем казался. Я нашёл не сонного торгаша, что отвесит порошок да забудет, а человека, одержимого тем же, чем горел всю жизнь и я — дойти до сути. Только я шёл к ней от больного, а он от своей ступки, и где-то впереди дороги наши неминуемо сойдутся.
Остаток дня и весь вечер я отдал французскому.
Анастасия взялась за дело всерьёз, и уроки наши шли тайком, по уговору, поздним вечером да ранним утром, пока дом спал. Говор этот мне давался с большим трудом, чужие носовые звуки ворочались во рту, как камни. Но я и не хотел гнаться за произношением. Гнался я за слухом — ловил, как звучат вопросы и учтивые обороты, и складывал в памяти, что они значат. Понимать, не выговаривая — вот к чему я стремился.
К исходу первого вечера я уже схватывал общий смысл, даже когда Анастасия частила нарочно, проверяя меня.
У меня впереди ещё один день. И мне нужно выжать из него всё.
Следующим утром в больнице меня выловил Никитин.
Вид у него был заговорщицкий, как и всегда. Он тут самый большой любитель разносить по палатам свежие сплетни. Но меня даже радовала эта его черта. Так уж вышло, что мой «куратор» стал лучшим осведомителем в этих стенах.
— Салтыков, есть разговор, — шепнул он, отведя меня к окну в дальнем конце коридора. — Только не здесь, у стен есть уши. Идём, провожу вас до палат, по дороге и потолкуем.
Мы двинулись по длинному коридору, и Никитин, понизив голос, принялся выкладывать.
— Штосс присмирел, вы заметили? — начал он. — После вашей последней ссоры как-то притих. Да только вы не обольщайтесь. Это он не отступился, это он выжидает. Желчь в нём кипит, я-то его знаю. Затаился и копит на вас что-то, помяните моё слово.
— Пускай копит, — отозвался я. — Мне не привыкать.
— Лучше глядите в оба, — Никитин оглянулся и зашептал тише. — И вот ещё что. Не Штосс нынче главная ваша забота. На вас смотритель зуб точит.
Я насторожился. Смотрителя пока что даже в глаза толком не видел. Человек этот ведал больничным хозяйством и сидел где-то в своих кладовых, как паук в своей паутине.
— Чем же я ему насолил? — поинтересовался я.
Хотя уже заранее знал ответ на этот вопрос.
— А вы вспомните, сколько вина да корпии переводите! — Никитин многозначительно поднял бровь. — Вы-то раны своим людям вином протираете. Дело хорошее, спору нет, больные у вас и впрямь меньше гниют. Да только вино это казённое, и корпия казённая. Всё через смотрителя по ведомости проходит. А он за всякую склянку отчитывается наверх. Вот и считает, видимо, что вы нарочно казну разоряете. Так что готовьтесь, придёт он к вам, и скоро.
Никитин как в воду глядел.
Смотритель явился в тот же день, под вечер, когда я заканчивал обход. Невысокий, плотный человек с брюшком, в потёртом мундире. Выражение лица у него было кислое. Полагаю, как раз из-за того, что он весь испереживался, что я трачу больничные копейки. В руках смотритель держал растрёпанную книгу.
— Господин Салтыков? — голос у него оказался скрипучий. — Фома Игнатьевич, смотритель здешний. Дозвольте на пару слов.
— Извольте, Фома Игнатьевич. Слушаю вас.
Я приготовился. Разговор выйдет не простой.
— Дело такое, — он раскрыл книгу, ткнул пальцем в столбец цифр. — Вы вот извольте поглядеть, что у меня по вашему отделению выходит. Вина хлебного извели за неделю втрое больше прочих лекарей. Корпии без счёту. Я ведь за всё перед советом отвечаю, с меня спросят, куда казённое добро уходит, а я что отвечу? Что лекарь Салтыков склянки на ветер пускает?
Я мог бы осадить его сразу. Чином, повышенным тоном, как сделал бы здешний барин. Да только проку с того вышло бы немного. Скряга упёрся бы из принципа, затаил обиду, и потом всякая новая склянка стоила бы мне войны. Более того, если стану ему грубить, он доложит обо мне ещё выше. И тогда мне уже придётся иметь дело с дворянами.
А это для меня сейчас опасно. Лучше сгладить намечающуюся ссору, но при этом отстоять свою идею.
— Фома Игнатьевич, а вы по другому столбцу посчитайте, — сказал я мирно. — Вот скажите, сколько у нас за прошлый месяц больных от антонова огня померло? От нагноения ран.
Фома Игнатьевич моргнул, не ожидав такого поворота.