Страница 324 из 325
– Андрей. Ты понимаешь, что ты просишь? Ты зовёшь лекаря туда, где лекарям делать нечего.
Вернее, в моём веке такое проводилось, но здесь это, своего рода, новшество.
– Понимаю. – Он усмехнулся, коротко и невесело. – Оттого и сказал, что просьба странная. Оттого и просить, кроме тебя, некого. Всякий другой лекарь напишет мне то, что уже написано. А ты… – он поискал слово, – ты глядишь иначе. Я это видел. Над Алёшей видел, над той бумагой видел. Мне надобно, чтобы кто‑то поглядел иначе.
Я молчал долго. Внутри у меня в это время сходились и расходились две вещи. Одна говорила, что судебная медицина в этом веке дело неслыханное и что я лезу туда, откуда потом не выберусь. Другая говорила, что брат впервые в жизни попросил меня о помощи. Сам, своей волей, а не потому что отец велел.
– Когда? – спросил я.
– После Пасхи. Раньше не выйдет. – Он выдохнул, будто сдал экзамен. – Спасибо, Михайло.
– Не за что покуда. Погляжу, а там как выйдет.
– Как выйдет, – согласился он. И вдруг добавил, уже вставая. – Отец бы тебя не узнал. Ты всё меняешься и меняешься.
– Это хорошо или плохо?
– Не знаю, – сказал мой брат честно. – Я и сам тебя не узнаю. Но мне так больше нравится.
К Загряжским я поехал прямо от брата, и поехал намеренно.
Вечера у Семёна Андреевича давались по средам, отставной бригадир любил народ и шум, и народ у него собирался всякий, от старых полковых товарищей до молодых чиновников с жёнами.
Ренар бывал там непременно, хотя при первом посещении Загряжского, когда я был тут ещё с Бутурлиными, Ренара я не заметил.
Аграфена Тихоновна три дня назад сообщила мне о его присутствии сама, между двумя новостями про чужие свадьбы.
Зала гудела. Ренар стоял в кружке у окна и рассказывал что‑то, от чего дамы ахали и махали веерами. Он увидел меня, поклонился издали, любезнейше, и продолжил. Он был предупреждён. Манжету он нынче не отвернёт, хоть режь.
Стало быть, отвернуть её должен кто‑то другой.
Я не торопился. Выпил чаю, поговорил с хозяином о его коленях, послушал, как молодой чиновник читает стихи. И дождался того, что должно было случиться само, потому что об этом нынче говорил весь город.
– Господин Салтыков, а правду ли сказывают, что вы прививали себе первому? – спросила молодая дама с лорнетом. – При всех, во дворе?
– Правду, сударыня.
– И что же, остался след?
– Остался. Вот такой, с гривенник, и останется на всю жизнь. – Я показал пальцами. – По нему всякий лекарь через двадцать лет скажет, что этот человек привит, и скажет, когда.
– Как это, когда?
– А так, что рубец живёт своей жизнью, сударыня, как всё живое. – Я говорил спокойно, как объясняю сиделкам. – Молодой рубец розовый, налитой, стоит валиком над кожей. Ему год, два, три. Потом он бледнеет, оседает, и через десять лет лежит белой плоской ниткой, а через двадцать его и не найдёшь без свечи. По рубцу читают год, как по кольцам читают возраст дерева. Всякий цирюльник это знает, всякий полковой лекарь.
– Не может быть! – Дама с лорнетом обернулась. – Аграфена Тихоновна, слышите? Он говорит, по шраму можно назвать год!
– Так покажите нам на ком‑нибудь, – потребовала другая. – У кого тут есть шрам?
И вот тут случилось то, ради чего я ехал.
– Да у Клавдия же Петровича! – Аграфена Тихоновна всплеснула руками с искренним восторгом человека, которому досталась лучшая новость вечера. – Он же нам показывал! Памятка от штыка, из самого Лиона! Клавдий Петрович, голубчик, ну явите же, пусть лекарь скажет год!
Кружок у окна затих. Ренар глядел на меня через залу, и улыбка на нём стояла, как приклеенная.
Отказаться он не мог. Отказ и был бы признанием, и он это понимал не хуже меня. Он помедлил ровно столько, сколько позволяло приличие, и стал отворачивать манжету, неторопливо, с той же любезностью, с какой делал это в декабре.
– Извольте, господин лекарь. Мне скрывать нечего.
Я подошёл. Взял его руку, как беру руку у больного, и повернул к свече. Зала притихла до того, что слышно было, как потрескивает воск.
– Рубец розовый, – сказал я ровно, ни к кому не обращаясь, как диктуют в реестр. – Налитой. Валиком над кожей, края мягкие, как и описывал. Такому рубцу два года, от силы три. Штык, о котором рассказывал Клавдий Петрович, был в девяносто третьем году, тринадцать лет назад. Тринадцатилетний рубец лежал бы вот здесь белой плоской ниткой. – Я провёл пальцем рядом. – Здесь её нет.
Молчание.
Я перевернул его руку ладонью вверх.
– И вот ещё, сударыни, раз уж мы читаем по коже. На среднем пальце писарская мозоль, старая, твёрдая. У ногтя чернильная тень, въевшаяся намертво, такую в неделю не наживёшь. Человек этот годами писал каждый день и помногу. – Я отпустил руку. – Это всё, что может сказать лекарь.
Больше я ничего не сказал. Ни про Лион, ни про комиссию, ни слова «лжец». Только медицину, ровным голосом, при пятнадцати свидетелях.
Остальное зала сделала сама, и сделала быстрее любого суда. Я видел, как это идёт по лицам, от лорнета к вееру, от веера к бригадиру. Аграфена Тихоновна закрыла рот, что случалось с ней нечасто. Кто‑то у окна отступил от Ренара на полшага.
Ренар опустил манжету. Медленно, застегнул её. Лицо у него было спокойное. Только зрачки стали как булавочные головки, и я это увидел, потому что внимательно за ним наблюдал.
– Господин Салтыков, – проговорил он, и пришепётывание его вдруг сделалось отчётливым, – извольте выйти со мной.
Мы вышли в переднюю. Никто нас не остановил. Но все понимали, к чему идёт дело.
Он повернулся ко мне, и лицо его теперь было другим. Тем самым, которое я видел на крыльце типографии, только теперь маски на нём не осталось вовсе.
– Вы публично назвали дворянина лжецом, – сказал он тихо, по‑французски. – Вы оскорбили человека, пострадавшего за короля, при дамах и при бригадире Загряжском. Этого не смывают ни извинением, ни бумагой. Вы это понимаете?
– Я назвал год рубца, сударь. Лжецом вас назвали ваши же рассказы.
– Оставьте казуистику лекарям. – Он натянул перчатку, ту самую, медленно, палец за пальцем. – Я имею честь вызвать вас. Мои люди будут у вас завтра. Оружие, место и час на ваш выбор, я в этом деле не привередлив.
Вот и всё. Вот к чему я вёл его с самого крыльца типографии, и вот куда пришёл сам.
Признаться, не планировал я такого исхода. Лишь собирался его разоблачить, но чтобы кончилось всё этим…