Страница 32 из 47
Майкл Кивак в труде, посвященном Салманазару, наглядно показал, что успех этого мистификатора объясняется просто: он рассказывал англичанам именно то, что они хотели услышать, в особенности в отношении религии, — он показывал им их собственное отражение, в котором они могли себя узнать:
Короче говоря, Салманазар был не только идеальным явлением для начала периода увлечения Китайщиной и экзотизмом, но также дал выход растущему желанию европейцев встречаться с экзотическим личностями, которые все же не были бы чересчур экзотичны. Как пишет Линда Ломперис, иностранцы должны были служить чем-то вроде зеркала субъективных предпочтений европейцев. Салманазар, конечно, был иностранцем, который питался сырым мясом и говорил на совершенно неизвестном языке, но от него не исходило никакой угрозы. Это был в общем-то благородный дикарь: приверженец англиканской церкви и (прежде всего?) белый[59].
Формоза Салманазара функционировала также и как выработка коллективного компромисса (кстати, похоже, что на бессознательном уровне люди не были такими уж простофилями, как можно заключить на основании этой истории) — компромисса, который мы понимаем как процесс осознания обществом своих отношений с дальними странами. В этом смысле полезная выдумка Салманазара позволяет совершить настоящую психическую работу, подобно тому как вымышленные самоанцы Маргарет Мид предоставляют американским читателям переходное пространство, куда они могут спроецировать свои бессознательные желания и помечтать, опережая события на один ход, о свободе нравов.
Вот поэтому такую важность имеет «пространственная путаница», о которой заботится Салманазар, когда представляет некий край, с одной стороны, с детальной точностью, а с другой — придает ему большую пространственную неопределенность. Его литературная реконструкция Формозы имеет шанс нравиться публике в том числе и потому, что географически она выглядит не слишком определенно, но ее не назовешь и слишком ориентированной на чьи-то личные фантазии: она подходит всем. Таким образом он вписывает свою Формозу в обобщенное пространство коллективной мифологии, в котором многие читатели могут обнаружить себя.
Эта страна, сконструированная Салманазаром из подручных средств и не без помощи благожелательных слушателей, показывает, что автор, как многие путешественники-домоседы, играет не с реальным географическим пространством, с которым обычно имеет дело наука, а с другим, необычным, пространством — тем самым, которое создает литература для описания мира.
Это странное пространство, очевидно, является «атопическим»[60], то есть оно не ограничено теми рамками, в которые вписана география реального мира. Оно очень подвижно, подобно пространству сна, и так же обусловлено первичными процессами, происходящими в бессознательном. В нем можно перемещаться из одной точки в другую с невероятной скоростью, по примеру Рози Руис, как будто непреодолимых дистанций не существует вообще.
В нем могут накладываться друг на друга, поскольку границы там подвластны пересмотру, такие географические точки, которые в реальном мире не то что не близки, а иногда вообще отделены огромными расстояниями. Поэтому нет ничего удивительного в том, что и животные могут в этом пространстве с легкостью перемещаться с континента на континент и попадать в такие уголки, где в нормальной ситуации их днем с огнем не сыщешь.
Кроме того, может случиться, что благодаря подвижности этого литературного пространства и открытости границ, которые мешают свободному передвижению по реальному миру, персонажи некоторых книг воспользуются случаем и переберутся из одного текста в другой, чтобы обосноваться в том мире, который им покажется более гостеприимным.
А если не принимать в расчет атопического характера литературного пространства, мы не сможем понять, до какой степени это пространство отличается от реального мира, или уловить множество незаметных событий, которые в нем происходят, порой даже и без ведома автора, хотя они заслуживают самого пристального внимания.
Итак, учитывать атопический характер литературного пространства необходимо, чтобы описывать места, где вы не бывали, поскольку именно эта их «сдвинутость» и новые правила перемещения, которые устанавливаются между мирами, и подталкивают нас к тому, чтобы расширить поле описания, не ограничивая себя какой-то одной областью, о которой уже говорилось раньше.
Это же свойство побуждает авторов дополнять описываемые края элементами, заимствованными у других реальных или воображаемых миров, которые иногда желательно, как это делает Салманазар, ввести в рассказ, чтобы сделать более наглядным и уместным описание собственно того мира, который мы хотим дать читателю возможность прочувствовать.